Что у них останется? Ничего. Только письма и редкие звонки. В общем, они в трансе и пьют реланиум.
Теперь о хорошем – оно, представь, тоже есть. Был в Пушкинском на «Москва – Париж»… Многое очень здорово, но после опять прошелся по «нашим» залам, понял, что ничего лучшего еще не придумали. И никто не переплюнул ни Сезанна, ни Дега, ни Ренуара. Хорош мой любимый Майоль, которого ты никогда не любила. Его модели тебе не нравились – коротконогие, приземистые, «простолюдные». Это есть, но есть и жизнь – а не «красивость».
Так же, как и в тетках Гогена, которые тебе тоже не по нраву. А колористика тебя восхищала, помнишь?
Постоял у Матисса и твоей привязанности к нему так и не понял – в который раз.
В общем, ушел довольный и просветленный. Тебе смешно?
Был на Калининском, в «Мелодии». Взял кое-что интересное…
Тебе понравится. Шел обратно по Арбату и вспоминал, вспоминал…
Волю с Милой, их комнату в Козицком… Печку-камин – вечно дымила. Милин салат с треской, водку с красным перцем. Волькины стихотворные вечера… И песни под гитару… Так сжало горло!
К их дому подойти не решался.
А потом взял себя в руки и пошел. Дома уже нет! И кому он мешал, господи? Нет и соседнего, где была ночная булочная, помнишь? Выходили от Вольки и брали в булочной горячие сайки. Завоз был в два ночи, и сайки обжигали руки. И шли мы с тобой по Садовому – абсолютно пустому – и лопали эти сайки. Невероятной вкусноты, да? Домой приходили к пяти и тут же падали в кровать, радуясь, что завтра воскресенье. А в семь утра этот идиот Виталик врубал на кухне радио.
Боже! Этот ужас я помню и сейчас.
Что о нем? Вот Волька с Милочкой… Такая любовь! А разбежались через полгода после нас. И снова зажили счастливо – каждый по-своему, в новых браках. Как и мы… Как и мы???"
"Смешно… Вспомнил, как увидел Вольку в семьдесят шестом с новой женой. Какая-то грузная тетка в мохеровом берете розового цвета. Помню этот нелепый берет и ее брови – черные, сросшиеся на переносице. Волька гладил ее по плечу и заискивающе (мне так показалось) улыбался.
А она хмурила свои кошмарные бровищи и прищуривала узкие глаза. И вспомнилась Милочка – узколицая, с песочными глазами к вискам, с губами Брижит Бардо. И стало так грустно, что хоть вой и по Вольке, и по себе! Про Милочку он что-то шепнул, а я не расслышал и переспрашивать не стал – испугался бровастой супруги.
В общем, на Арбат лучше не ходить – грустно.
Дописываю назавтра. Узнал – есть такая мазь – финалгон. Ею лечат слуг народа.
