– Ира, в твоем положении это неразумно, – вскинулась мама, – что за ребячество, в самом деле, полная безответственность! Поезжай на багажнике.
Ирина повиновалась, крепко обняв мужа за талию и вытянув прямые ноги так, чтобы не касались земли.
Кирилл ехал медленно, от футболки его пахло травой и немножко свежим потом, старый велосипед скрипел, как парусник, и Ирине вдруг показалось, что все будет хорошо не только у них в семье, но и у всех советских людей, что то самое счастье, о котором писал Аркадий Гайдар, совсем близко и скоро наступит.
В процессах над Кольцовым и над Смульским лгали все, начиная с самих подсудимых. Лгали кто расчетливо, кто из любви к искусству, кто во спасение. Но чем бы ни была продиктована эта ложь, она выходила легко и непринужденно, и ни один не видел большой беды в том, чтобы врать на свидетельском месте.
Не потому, что все вокруг подлецы и негодяи, а просто так принято. Коммунистический строй – хороший строй, наверное, лучший из всех возможных, плохо только то, что гражданам предлагают видеть его неоспоримые преимущества до того, как они наступили на самом деле.
С детства формируется у людей привычка выдавать желаемое за действительное, а следовательно, жить не в реальности, а в иллюзиях, в которые ты к тому же в конце концов перестаешь верить.
В такой обстановке ложь не воспринимается как тяжелый грех, а становится обыденной частью жизни.
Но вот нашелся парень, воспитанный как все, но не сумевший солгать. Не из расчета, не из страха, а просто не смог преодолеть внутренний барьер.
И раз хоть один такой человек есть, значит, все будет хорошо.
* * *Он возвращается. Сначала раздается осторожный, несмелый звонок в дверь, и не успеваю я удивиться, кто бы это мог быть, как слышу звяканье ключей. Да, у него есть ключи, я ведь не ходила к нему и не забирала его вещи. Он появляется на пороге, тень, темный силуэт, и я не включаю свет, боюсь видеть его лицо.
Он стоит, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, и я отступаю в глубь коридора, приглашая войти.
Я не знаю, что сказать.
Хочу услышать проклятия и упреки за то, что не ходила к нему в тюрьму и поверила в его виновность, но он молчит. Я могу устроить скандал, что он разрушил мою жизнь и карьеру ради скромного шанса для Никиты, но это нельзя произносить вслух.
Проходим в комнату. Там горит торшер, в свете которого я вижу, что он совсем не изменился. Осунулся, побледнел, но и все. Он улыбается, я, кажется, плачу. Что-то надо сказать, например: «Главное, что Никита жив».
