Закончил ее минут через пять, отложил готовый преобразователь к другим, громоздившимся справа на лабораторном столе, и направился на встречу с князем.
— О, Александр Петрович! — глаза Ковалевского с хитрым прищуром смотрели на меня. — Рад видеть! И, признаюсь, поражен вашим талантом! Оказывается, вы горазды накладывать чары не только на девушек, но еще и сложнейшие технические устройства.
— Спасибо, Борис Егорович, но вы мне откровенно льстите. Особенно в первом пункте обвинений, — я тоже улыбнулся князю, почти простодушно.
— С дамами для меня все намного сложнее. А вот с кристаллами, эрминговыми энергиями и техникой получается ладить лучше."
"— Жорж Павлович, а наш Елецкий — хитрец, — князь улыбнулся, тряхнув русой шевелюрой. — Он же наш, я правильно понимаю?
— Целиком наш, — подтвердил граф Голицын, и для верности добавил: — Уж за Саню ручаюсь.
Эти последние реплики мне были пока не ясны, но я не сомневался, что их смысл скоро проступит, ведь не просто так же Голицын придержал меня здесь для встречи с князем Ковалевским.
— Ну раз наш, то увы, буду вынужден вас огорчить. Не получается пока ничего с этим кровопийцей Урочеевым, — Ковалевский кисло поморщился. — Несмотря на собранные улики, Молотов не спешит принять решение. Видимо эта сука, Глория, так крепко держит его за горло, что он даже лишний раз вздохнуть боится. Я знаю, у нее на Ивана Ильича компромат, при чем самый что ни есть грязный — постельный.
— Сука!.. — рассмеялся Голицын. — Зачем же вы так, о самой императрице!
— Друг мой, я люблю правду.
Если она сука — то она сука. Будет время, я ей это в глаза скажу. И не один я. Ее многие считали таковой, еще когда она значилась герцогиней Ричмонд и, кстати, по-русски не особо говорить умела. В ней ничего в ней не поменялось за двадцать с лишним лет. Ее дрянную душу не облагородила наша русская земля! Курить буду! — князь порывисто достал коробочку сигарет из бокового кармана, но вдруг передумал. — Ну-ка дай мне твою, — он протянул руку к карибским сигарам Голицына.
О недовольстве дворянством второй супругой нашего императора — Романова Филофея Алексеевича, говорили давно, но в последнее время это недовольство стало обостряться, тем скорее, чем больше сдавало здоровье императора. Хотя он был еще не стар: 68 — не тот возраст, когда будущее становится слишком неопределенным. Если брать, к примеру, правление отца Филофея — Алексея Всеволодовича, то тот держался на троне до 93 лет в полном здравии ума и тела.