Мы сидели рядом. Смотрели друг на друга. И ничего не могли сделать. Стало смеркаться. Руководство поделило народ на тех, кто едет в Домодедово и в Шереметьево. Приняли решение везти нас до самого аэропорта. Мы были только рады. Никто не хотела с чемоданами пересаживаться и таскаться туда-сюда.
Когда в салоне автобуса стало сумрачно и вокруг все мирно засопели, Эмиль положил мне свою руку на бедро. Медленно и нежно он двигался к внутренней части моих бедер. Я тяжело и часто дышала, надеясь, что соседям не слышно.
Я сначала осторожно, потом увереннее коснулась его ширинки. Он был возбужден до предела. Я видела это по его черным бездонным глазам. По тому, как часто вздымалась его грудь. Я очень четко ощущала это своей рукой. Как же я хотела его...Никого и никогда до этого я не хотела с такой силой, что все болело.
- Санитарная остановка, - сообщил водитель притормаживая. Все зашевелились, стали просыпаться. Мы убрали руки с тяжелым вздохом. После этого больше не было уединения и случайных касаний. Все проснулись.
В аэропорту было тяжелее всего. На наш рейс вовсю шла регистрация. На его рейс еще даже не началась. Поэтому мы, закончив всю волокиту с паспортами, пошли в зал ожидания, в то время как все остальные, в том числе и Эмиль, оставались здесь. Как мне было плохо. Я не знала, что может так быть. Я хотела плакать. Но не могла, глаза горели, болело сердце, в прямом и переносном смысле.
Я, Юля и Сергей прощались с коллективом до следующего обучения, обнимали всех по очереди. Я специально не подходила к Эмилю.
Хотела обнять его последним. Когда шла к нему, он раскрыл руки для меня, наплевав на то, что сплетни продолжатся. Обнял меня и прижал к себе.
- Помни все, что я сказал. Хорошо?
- Да, - ответила я сдавленно.
Я последний раз взглянула на него и ушла.
Депрессия.
Как часто я слышала это дурацкое слово от своих подруг. Особенно от тех, кто прилетел с моря в серую повседневность нашего города. Ни разу, клянусь, ни разу у меня ее не было. Я отдыхала в Греции, Турции, в Крыму, в Питере.
Я понимала, что отдых а-ля сосиска под солнцем, как в Турции раздражает меня больше всего. Мне милее мрачный дождливый Питер с его дворцами, картинными галереями. Но откуда бы я не ехала домой, я всегда была счастлива, что возвращаюсь. Я кайфовала от того, что наконец-то я дома, вот мой любимый халат, и кресло, и унитаз в конце концов! Каждый человек, даже если он об этом не скажет, рад именно своему унитазу, сто процентов.
Но в этот раз...
