Я поднимаю на него глаза и вижу к своему удивлению, что он улыбается?
– Что? - спрашиваю недоумевая.
– Началось, наверное?
Сначала я не совсем понимаю, о чём он, и только спустя пару секунд до меня доходит, что Медведь радуется моему токсикозу.
– Считаешь это милым? - сердито складываю руки на груди.
– А вот и нервы, - снова лыбится верзила. - Клубники с селёдкой ещё не хочется?
И вот бы рассердится, но как-то не выходит. Вместо этого я начинаю смеяться.
– Пока нет, - даже напряжение как-то спадает. - Но шаурму я бы затоптала.
– Ну тогда сначала за шаурмой, - подмигивает мне и снова заводит машину, только в этот раз лавирует между кочками и ямками уже осторожнее.
23
– От это ты, Каришка, да дровосека себе нашла, - по-доброму смеётся бабуля, вытирая стол и выглядывая в окошко.
Я как раз вылавливаю из большой кастрюли на плите вареники и складываю их в миску, и тоже смеюсь ей в ответ. Уже самой не терпится скорее съесть парочку. Бабуля знатные вареники готовит: и с картошкой, и с творогом, а летние, с клубникой, так вообще закачаешься.
А заправка с маслом и с жареным луком к ним - и всё, можно опомниться над пустой миской. К бабуле приезжать опасно надолго, можно потом в свои вещи и не влезть.
Богдан во дворе колет дрова, сбросив куртку и засучив рукава джемпера. Ну правда дровосек - мощный, здоровенный, бородатый. Я даже глаза опускаю, чтобы бабушка не заметила вдруг ещё моих эмоций. А они у меня даже лишь наблюдая за Богданом в окно, вон какие жгучие. Хоть самой кардиган снимай - жарко.
– Не то что Колька этот твой - дрищ, - бабуля за словом в карман никогда не лезла и особой симпатии к моему почти бывшему мужу никогда не испытывала. - Ещё и говнистый. Не мужик, а сварливая баба какая-то. Верно, что ты с ним разбежалась, онучка, нам така кров в правнучатах не нужна.
Бабулино “онука” звучит как всегда ласково. Во время Великой Отечественной войны бабушка была ребёнком и вместе со своей матерью и ещё четырьмя сёстрами попала в эвакуацию. Десять лет почти они прожили то ли на Херсонщине, то ли на Хмельнитчине - путаю я всё время, а переспросить стыдно бывает, для бабушки это важно, а потом вернулись обратно под Сталинград.
Но даже спустя много десятков лет от бабушки можно услышать частенько проскакивающие украинские слова.
– Да ну его, ба, - отмахиваюсь, - Кольку-то этого. Не хочу о нём и говорить."
"– И правильно, - одобрительно кивает бабушка. - А такому дровосеку и рожать не страшно.
И подмигивает, глядя на мой живот.
