Как годами забеременеть не могла, сколько рыдала. Как таблетки пила, уколы даже делала, а любовница моего мужа, оказывается, была в курсе моих страданий, да еще и мне в вину поставила неспособность зачать естественным путем…
Горько. Больно. Обидно.
Именно вот это ощущение дичайшей обиды пульсирует болью в сердце, и слезы, которые я сдерживала, полились рекой, меня накрыло рыданиями, которые сотрясают тело, и в себя я прихожу, лишь услышав тихие слова сестры.
– Ну все, все, Нинок, не убивайся так, не достоин он ни одной твоей слезинки… Ты же гордость нашей семьи… я же завидовала тебе всегда… понимаешь… завидовала…
Отрываю голову от плеча сестры и смотрю на нее в шоке.
– Завидовала? Чему, Крис?!
Улыбается грустно и тоже слезу с щеки утирает.
– Как, чему, Нин?! Ты ведь всегда гордостью семьи была. Умная. Талантливая. Сначала скрипка твоя… На всех концертах ты соло играла, и я… я заслушивалась… да все тебя слушали, рты пооткрывав! Ты всегда была в центре внимания.
– Кристина… – выдохом, и я сестру за руку крепче сжимаю.
– Да. Нин. Всегда была ты… Отличница. Медалистка. Неприступная красавица, за которой все парни шеи сворачивали!
Улыбается, будто извиняясь.
– А я… я была твоей младшей сестрой. Ни рыба. Ни мясо. Ко мне даже пацаны подкатывали только для того, чтобы я их с тобой познакомила! Родители вечно достижениями твоими гордились на всех посиделках. У нас вся стена в гостиной в твоих грамотах! А я… я просто твоя непутевая сестра…
– Крис… – качаю головой и беру ее за вторую руку, сжимаю, – ты чего?
– Да ничего, Нин, – отмахивается, опять улыбаясь грустно, – для меня твоя жизнь – как маяк была.
... Мол. Вот так должно быть. А потом у тебя Петр твой появился. Богатый. Обеспеченный. Взрослый… и я думала, что это все… ну не знаю. Мечта, что ли…
– Мечта, – повторяю с горечью, вытираю мокрую щеку.
Боль не уходит. Пустота заполняет нутро. Но эта пустота – она иная. Это, скорее, сожаление…
– Нечему завидовать, Крис. Скрипка у меня сломалась… Карьеры музыканта я не сделала, и знакомством с Петром на моем творчестве был поставлен жирный крест, – отвечаю с горечью, Кристина сильнее сжимает мою руку, а я вдруг в лицо ее смотрю красивое, со вздернутым задорным носиком, в глаза ее такие глубокие, полные чувств.
Зажигалочка оказалось совсем непростой. Сколько в ней сокрыто. Глубокого. Нежного.
– Видишь, завидовать-то, оказывается, и нечему… – ударяю сестру плечом, и она кривит пухлые губки.
– Ты прости меня, Нин, – выдает вдруг тихо.
