Осознает ли эта мелкая идиотка, что точно так же к ней способен добраться любой другой заинтересованный?
Юля, Юля… Мать твою…
Нравится мне, как она спит — хрен разбудишь. Подкрадываться не нужно. Врубаю весь верхний свет: чуть морщится и продолжает сладко посапывать. Я, мать ее, трое суток на ногах. Ложился, смыкал веки, но расслабиться не удавалось. Проваливался урывками по десять-пятнадцать минут. Сердце выбивало ребра. В сознании хороводили сотни тысяч мыслей. А она, мать ее, спокойно спит, обнимая подушку.
Я в ярости.
И в то же время… Испытываю такое колоссальное облегчение — все силы оно отнимает. В какой-то момент понимаю, что хочу просто выключить свет и рухнуть рядом с ней спать.
Убивать мурку, как ни странно, мне не хочется. А с воспитанием можно и до утра подождать.
Набивая Назару сообщение, отпускаю домой. Гашу свет и, сбросив одежду, забираюсь к ней под одеяло.
Глава 20
Руки пахнут пеплом, а сердце тобой…
© Рита Дакота «Армагеддон»
Юля
Просыпаюсь, ощущая тревогу неясной природы. Еще не осознавая, с чем она связанна, чувствую, как сердце разгоняется.
В груди формируется удушающий комок нервов. Сдавливает настолько, что дышать становится тяжело. После вынужденной паузы слух прорезает мой собственный громкий прерывистый вздох.
Разлепив глаза, пытаюсь настроить их на зрительное восприятие. Унылая обстановка постепенно становится четкой картинкой, и вздыхаю я уже от гнетущей тоскливости, которая заполняет всю мою душу."
"Шум льющего за окном дождя жизнерадостности не добавляет, но я прорабатываю свое состояние несколькими емкими фразами, которые подобрала сама себе, как лекарство: «Я — молодец!», «Сегодня будет лучше, чем вчера», «У меня осталось еще девять дисков с фильмами», «Эпиляцию ног можно не делать»… С последним лозунгом порываюсь улыбнуться, но эта эмоция стынет на моих губах, когда я веду головой в сторону и улавливаю знакомый мужской запах.
По факту это невозможно, но я больше не одна.
Оборачиваться страшно, поэтому я делаю это так, как приучила себя с детства — рывком и с задержкой дыхания.
— Вижу, что рада мне.
Низкий голос Саульского будто физически меня касается: раздражает кожу, собирает мурашки, просачивается сквозь поры, плавит внутренности.
— Безудержно!
Хочу соскочить с кровати, но прежде чем я успеваю это сделать, Сауль толкает меня обратно на спину и припечатывает сверху своим телом.
— Сейчас же отпусти! Не смей ко мне прикасаться! — ору так отчаянно, голос хрипнет.
Я же его ненавижу… А все равно реагирую.
