В таких вопросах проще согласиться, чем спорить. Пусть Семен сам огребает.
Глядя жене в глаза, как бы между делом, сообщаю:
— Надо нам Богдана покрестить.
Считываю ее реакцию. Она в замешательстве, но вроде как не совсем против.
— Хм… Давай покрестим.
— Завтра. Я договорился.
После этого Юля ожидаемо фыркает и качает головой. Жду, когда начнет возмущаться, что я в очередной раз сам все решил. Но, к моему облегчению, этого не следует."
"— Тогда я хочу японского консула на обед, — нахрапом выдвигает моя мурка. — Мы с Момо скучаем по Японии.
Будет с кем поговорить. М?
— Японского консула? — заторможенно мигаю, всматриваясь в ее глаза. — Надо? Пригласим.
— Ты серьезно?
— Конечно, серьезно, — с самым важным видом полирую свое обещание. И тут же добавляю уже по факту: — Ставницеры будут.
— Тогда и Ритка с женихом прискачет, они на сборы быстрые. Полинка, Макар — тоже не откажутся. А почему сейчас? Что ты надумал?
— Я так решил.
Не хочу говорить даже ей, но теперь для меня, великого «конченого антихриста», как окрестил меня однажды тесть, это очень важно.
Юля некоторое время молчит. Прикусывая губу, разглядывает мое хмурое лицо. А потом мягко улыбается и кивает.
— Возьмем Макара и Риту в крестные.
— Решили, значит.
Как же охренительно здорово, что теперь мы все вопросы обсуждаем в спокойных тонах и обязательно приходим к компромиссу! Юлька моя может еще и посмеяться, когда я по старинке наглею.
Смотрю на сына. Прижимаюсь губами к темной, словно шелковистой, макушке. Бездумно вдыхаю его запах.
Грудь будто больше становится. Распирает ее нехило. Это не всегда только приятные ощущения, но я привыкаю. Порой, конечно, еще охреневаю с самого себя, что способен на такие чувства, но уже нет того стойкого сволочного упрямства, какое цвело буйным цветом в начале наших с Юлей отношений.
Ловлю в фокус ее блестящие от слез глаза, и первым порывом удавиться хочется. Потом я догоняю, конечно, что это тот самый счастливый отражатель. Ближе ее притягиваю. Слышу, как порывисто вздыхает и прячет у меня на груди лицо.
— Юля… — целую ее в висок и ухмыляюсь просто потому, что мне хочется. — Нагрелась? Солнца мало или много? — спрашиваю осипшим голосом.
— Много, — отзывается она прерывистым шепотом.
И вцепилась ведь, ногти ее на лопатках чувствую.
— Ослепило?
— Ага.
— В дом идем?
— Угу.
— Идем.
Встряхнувшись, расправляет моя мурка плечи. Улыбается так, как только она, моя родная, умеет. Вот что по-настоящему ослепляет. Люблю, когда она так делает.
