— Не имею права решать? — голос непреднамеренно становится разительно жестче. — А не кажется тебе, мурка моя, что если я захочу, тебя просто-напросто пристегнут к столу и сделают все, что нужно?
Третий раз в жизни меня бьет женщина. И третий раз — Юля. Лупит с такой силой по щеке — в ушах закладывает. От звукового отражения и от боли.
По венам огонь стекает. Душу наизнанку выворачивает. Вместе с ней эмоции все наружу. Но я стою неподвижно. Взглядом ее сжигаю. Впрочем, ей и это глубоко по хрену.
— За одно это предположение тебя ненавижу! Никогда не прощу этих слов! Никогда!
— Ты уж определись: ненавижу, люблю, снова ненавижу, — голос с хрипом обрывается.
И я шумно вдыхаю и прочищаю горло, чтобы закончить. — Так не бывает, Юля.
Она качает головой и неожиданно улыбается. Вот только недобрая эта улыбка. Боль свою прячет. Я на нее тоже реагирую, безусловно. Давно заметил, что не могу не отзываться. Грудь, на очередном яростном вздохе, резко вздымается и опускается. Жжение никуда не уходит. Знаю же, что не скоро отпустит, а все равно на что-то надеюсь.
— Тебе-то откуда знать? Что ты знаешь о любви, Рома? Что? Ничего! А я сегодня поняла, что бывает. Очень даже бывает!
— Остановись.
Она вроде застывает. Перестает говорить. Но, едва я делаю шаг и возобновляю попытки ее обнять, снова меня отталкивает. Отходит немного в сторону. Смотрит с опаской, которая удерживает меня на месте покрепче любых цепей и канатов.
Не надо меня бояться!
— Юля…
— Я подаю на развод.
Кажется, ее голос звучит совсем спокойно.
А воздух рассекает, подобно хлысту. Остро и звонко. Со свистом опускается, рубцами полосует кожу.
— Ты серьезно думаешь, что сможешь от меня уйти?
— Не отпустишь, я себе что-нибудь сделаю.
Сам не замечаю, как сокращаю увеличивающееся ее трудами расстояние и, впиваясь пальцами в хрупкие плечи, грубо встряхиваю.
— Ты что такое говоришь? Что творишь, Юля?
— Посмеешь навредить моему ребенку, станешь удерживать возле себя силой — так и сделаю!
— Замолчи! Сейчас же замолчи, Юля! Иначе я сам тебя придушу и закопаю!
— Так давай! Что ты печешься обо мне, как ненормальный? Папы больше нет! Отвечать не перед кем.
Придуши, и закончим!
— Куда ты летишь, Юля? Куда, мать твою, несешься? Хоть понимаешь, что будишь во мне? На что нарываешься?!
— Плевать мне!
Если бы не парни на дверях в эту чертову палату, на наш крик слетелось бы все отделение. Юлю очевидная огласка не останавливает. Ее уже ничего не остановит.
Приказываю себе ее отпустить.
