Небо заволокли низкие серые тучи, как будто сама природа скорбела вместе с теми, кто пришёл на похороны. На краю свежевырытой могилы стояли два гроба: Захар украдкой взглянул на друга, который не отрывал глаз от деревянных крышек."
"Степан стоял, будто закопанный по колено в сырой земле. Тело слушалось, но он не чувствовал его. Пальцы озябли, но он не шевелился. Ветер дул в лицо, но никак не мог охладить то, что клокотало внутри. Перед ним земля. Свежевырытая. И два гроба. Один совсем крошечный, словно коробочка для чего-то очень ценного, другой — чуть больше.
В них все, что он не успел. Все, что упустил. Все, что не спас.
Он расслышал голос. Женский. Знакомый. Но будто из-под воды:
— Ты разрушил всё! — выкрикнула мать Елены. Голос был истеричным, разрывающим тишину, как острое лезвие. — Все, до последнего! Почему ты не спас её? Почему?!
Каждое слово огненными иглами вонзалось в грудную клетку. Степан не мог вдохнуть. Горло сдавило. Но лицо оставалось застывшим. Ничего. Ни морщины. Ни дрожи.
— Ты убил их обоих! Ты… ты вообще понимаешь, что ты сделал?! — крик срывался на вой.
— Ты никогда не любил её! Никогда! Вот чем всё закончилось!
Он хотел закрыть уши. Уйти. Упасть. Исчезнуть. Но ноги стояли, как вмерзшие в землю. Только пальцы на руках сжались, костяшки побелели. Не от злости. От боли. От вины. Степа молчал и заставлял себя слушать. Наказывал себя, потому что знал, что она права. Абсолютно. Без остатка. Каждое ее слово — правда, от которой не спрятаться.
«Ты не любил её» — правда.
«Ты не спас» — правда.
«Ты виноват» — правда.
— Мама, перестань…. — донесся чей-то тихий голос, но он был далеким, как эхо.
Степан не обернулся. Запечатал все эмоции внутри и просто застыл, наблюдая за происходящим, будто со стороны.
Гроб опустили в землю. Веревки скрипели, мокрая глина шуршала под краями ямы. Степан смотрел, как исчезает его семья, и с каждым сантиметром чувствовал, как исчезает и он сам.
Захар рядом. Теплая, тяжелая рука легла на плечо. Но не согрела. Только напомнила, что Степа не один.
А он чувствовал — один. До самого дна. И ничего не осталось.
Когда все закончилось, кладбище опустело. Захар и Степан медленно шли по узкой тропинке, усыпанной гравием. А потом ехали домой. Тишина между ними была оглушающей, но Захар знал: это не молчание, а время, чтобы собраться с мыслями.
— Послушай меня, Степ, — уже у самого подъезда сказал Захар, нарушая тишину. Его голос звучал твердо, как приказ. — Ты должен взять себя в руки. Надо двигаться дальше.
