Первое, что я слышу, когда мы стучимся в дверь, так это плач моего сына, который просто-напросто разрывает мне сердце.
Вскоре дверь открывается, и перед нами сразу же предстает Орлов.
— Отдай моего сына, Гордей! — рычу я и толкаю его в грудь, совершенно не думая о том, какая у него может быть реакция.
Я вбегаю в дом и верчу головой, после чего замечаю невдалеке своего Диму. Выглядит он таким маленьким и хрупким, и так рыдает навзрыд, что у меня сердце обливается кровью.
Я беру сына на руки, и он сразу же утыкается мне лицом в шею.
Продолжает всхлипывать, но уже не так надрывно, чувствуя мое присутствие.
— Очередные семейные разборки, — бормочет один из полицейских, а другой на него шикает, чтобы тот заткнулся.
Я оборачиваюсь, собираясь идти к выходу, но в этот момент Орлов встает так, что отсекает мне путь наружу.
За прошедшие три года он изменился. Стал будто шире в плечах, массивнее, на лбу появились морщинки, словно вся его жизнь — это стресс. Но он по-прежнему такой же мощный и внушительный, что и много лет назад, когда мы увиделись с ним впервые.
— Это мой сын, Соня! — цедит сквозь зубы Гордей и недовольно щурится.
Его ладони сжаты в кулаки, а сам он буквально источает гнев, но мне всё равно.
— Да, Соня, теперь это наш сын. Со дня на день служба опеки лишит тебя родительских прав, так что не травмируй психику нашего ребенка и не забирай его, — вмешивается Анфиса, выскакивая из-за спины какого-то серьезного пожилого мужчины, который пока что молча наблюдает за происходящим. — Не хочешь же, чтобы он даже несколько часов провел в детдоме?
Ее голос мне просто омерзителен.
— Вас лишают родительских прав? — с подозрением спрашивает у меня полицейский, а я не отрываю своего взгляда от Гордея.
— Какой же ты гнилой, Орлов. Настолько ненавидишь меня за собственную ошибку, что готов лишить ребенка матери? Это ты мне изменил, так что не смей сейчас так смотреть на меня. Я не сделала ничего плохого. Была любящей матерью для Димы…
— И лишила его отца, — заканчивает за меня по-своему Гордей и хмыкает, делая шаг ко мне.
— А меня — моего сына. Ты соврала мне, что он умер при родах, Соня. Это мой сын, а ты отняла у меня целых три года его жизни! И как я об этом узнаю? Из каких-то безликих бумаг! От посторонних людей!
Он трясет перед моим носом папкой, и я зажмуриваюсь, не желая смотреть ему в лицо. — Это мой папа? — вдруг раздается голос моего сына.
Дима поднимает голову и с любопытством смотрит на Гордея.
А я застываю, не в силах вымолвить ни слова.
