Вообще, я всегда отличался выдержкой, меня сложно выбить из равновесия, практически нереально, я бы сказал, но она, именно она, делает это одним взмахом ресниц…
— Куда едем? — спрашивает мой водитель.
— В ресторан. Отвези в какой-нибудь новый, — устало командую водителю и откидываюсь на сиденье.
— Будет сделано, Станислав Иванович.
В новом ресторане со всеми любезностями и почестями меня усаживают за самый уединенный столик, и я погружаюсь в спокойную атмосферу. Все эта пафосная жизнь настолько противоречит моим будням, что мне становится не по себе оттого, что можно просто вот так сидеть и наслаждаться вкусной едой и алкоголем.
Расслабленно наблюдаю за персоналом, который снует туда-сюда.
Неожиданно взгляд выцеливает тонкую фигурку. Черные брюки, обтягивающие аппетитную попку, и белая блузка, под которой видно красивую высокую грудь. Зависаю на брюнетке, за малым слюни на скатерть не пускаю.
Красивая она. Чистая, какая-то нежная, будто не про меня вовсе. А еще молоденькая, да… лет десять-двенадцать разницы у нас.
Обычно девахи ее возраста стелются передо мной, откровенно обещают себя, а эта даже не видит меня, не замечает моего голодного взгляда.
В ней нет чего-то особенного, уникального, но вся она невероятно притягательная какой-то чисто женской энергией, на которую мужик идет, как кот на валерьянку.
Отпускаю ее. Но только сегодня.
Уже через несколько часов у меня на руках досье на Захарову Алену.
— Прости, напугал, — говорю хрипло, выныривая из воспоминаний.
— Что ты тут делаешь? Что-то случилось? — спрашивает она и складывает руки на груди, инстинктивно закрываясь от меня.
— Ничего не случилось, просто увидел тебя и пошел следом. А что, тебе не спится? — говорю спокойно, без каких-либо намеков на сарказм.
— Да вот нервы шалят, — бурчит она. — Знаешь ли, в последнее время моя жизнь выдает крутые виражи.
— Не поверишь, — хмыкаю я, — моя тоже."
"Замолкаем, стоя друг напротив друга. Возможно, слишком близко для людей, которые должны злиться друг на друга или того хуже — ненавидеть.
Она меня — за предательство, я ее — за сокрытие моего ребенка.
Алена прочищает горло и говорит:
— Знаешь, я тут подумала… дай мне пару дней, и я поговорю с Тимофеем, объясню, что ты его папа.
Папа… это слово режет слух. Ольга практически никогда не называет меня так. Только «отец» и иногда «Стас». Мне кажется, таким образом она напоминает мне о том, что я не имею права на это самое «папа», ведь я был далеко, когда она росла.
