Спасибо тебе, Ники, ты настоящий друг.
Ловлю его улыбающийся взгляд и поднимаюсь в темный, спящий подъезд. Мишутка ворочается в руках и жалобно хнычет. Подогреваю сынишке кефир и перекладываю его в кроватку. Темнота прячется по углам, как пушистый пугливый зверек, а тоскливая прохлада прогоняет домашний уют. Запустение, одиночество, несчастье – вот, что здесь теперь… А совсем недавно в нашей кухне пахло ягодным пирогом по рецепту моей бабули и жаренными в соевом соусе креветками… Глаза разъедают жгучие слезы… Как я могла вот так уехать? Разменять счастье на глупые обиды? Я ведь даже не попыталась его понять, не позволила обдумать собственные слова, сразу уехала.
Без раздумий сожгла мосты…
В окна заглядывает любопытный месяц, серебрит кухонный стол, открывая взору заявление о разводе. Он его так и не взял… И мама его не тронула, оставила вещи лежать на своих местах. Хотя она здесь, несомненно, была – в квартире порядок, в ванной комнате чистые полотенца, а постель застелена по-другому, не так, как это делаю я…
Хватаю бумаги и остервенело их рву… Бросаю в мусорное ведро, захлёбываясь вмиг потяжелевшим воздухом.
Глубоко дышу, репетируя слова, что завтра скажу мужу…
Просыпаюсь я рано. Готовлю завтрак и раскладываю еду по пластиковым контейнерам. Жую корочку засохшего черного хлеба, найденного в шкафу, и кусочек лимона – только им сейчас под силу справится с тошнотой. Кормлю Мишеньку и быстро одеваюсь. Из зеркального отражения на меня смотрит уставшая бледная женщина с густой «гулькой» на макушке.
Ну и пусть… Роберт знает меня любой – красивой и не очень, голой, страстной, одетой или плачущей… Расстроенной, ищущей, беспомощной… Мы знаем друг друга, как никто другой… Так, неужели, прогонит?
Ступеньки под ногами кажутся резиновыми… С трудом сохраняю равновесие, держа на руках сына. Прогоняю подступившую исподтишка трусость и поднимаюсь в отделение, решительно направляясь к палате. Приближаю лицо к двери и прислушиваюсь. Может, у него мама? Или коллеги из ресторана? Тишина…
Не спрашивая разрешения, дергаю дверь и вхожу, тотчас встречаясь с распахнутым от удивления взглядом мужа… Его ноздри напрягаются, а лоб прорезает мучительная складка.
Он тягостно вздыхает и сжимает губы в тонкую линию. Отворачивается к стене, борясь со стыдом.
– Я… Мишутка, иди, сынок, обними папу, – спускаю сына с рук, используя запрещенный прием.
– Па… Па…
– Сыночек мой, Мишенька. Родной мой, – оттаивает Роберт. Неуклюже ворочается и поднимается на локтях.
