Она не закрывала лицо, не пыталась спрятаться, просто скулила. Тонко, надрывно… возбуждающе. В свете полной луны не видно было ее сморщенного лица, костлявого тела. Она корчилась у его ног, точно такая, как тогда, когда он плакал у себя под одеялом и мечтал ее убить или изнасиловать. И он опять не сдержался. И не собирался сдерживаться. У него были сотни женщин, но ни одна не рождала такого яростного сплава вседозволенности, мести, садистского удовлетворения. Врач-гинеколог мог поставить себе сексуально-психиатрический диагноз.
Потом он отбросил ее, она продолжала скулить, значит, жива. Петр встал, застегнулся, вышел в прихожую и вырубил свет в квартире. Свет ей не нужен.
На площадке Петр понял, что ему сейчас не стоит садиться за руль. Он вошел в другую квартиру, этажом выше, сразу прошел к бару в гостиной и пил виски из горла, пока бутылка не опустела. Потом, не раздеваясь, упал на диван, свернулся, как привык в детстве, и провалился в сон, после которого человеку становится ясен смысл ада.
Он выбрался из сна без желания жить, но помогла злость. У него все есть, он завоевал свой праздник, и он его себе устроит. С Риткой или с кем-нибудь еще. Что он ненавидел, так это корпоративы. Эта сука, которая сейчас скулит этажом ниже, отбила у него охоту водить хороводы. «Но она дала тебе все», – вдруг сказал ему внутренний голос. «Хренушки, – ответил он, – я все забрал сам. Силой. В противном случае мне бы сегодня выдали сумму, как школьнику, на подарок».
Он посмотрел на пустую бутылку виски. Надо было оставить ровно глоток, больше нельзя. Но там не было ни капли. Пришлось открыть бутылку коньяка, чтобы немного поправить настроение. С чем у Петра было все в порядке, так это с чувством меры в отношении алкоголя. Запой ему не грозил. Он выпил немного коньяка, прошел в ванную, душ не стал принимать. Просто умылся, почистил зубы, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Он боялся увидеть там не свое лицо, а лицо мальчика, которого он всю жизнь пытается в себе задавить.
Задавить своей полноценностью, исключительностью позорного, униженного, нелепого пацана. Ничего. Все в порядке. Сейчас ему все говорят, какой он симпатичный и приятный человек. Еще бы. Он сделался настолько интересен многим, что это стало правдой. Все именно в таком порядке. Сначала – нужен, потом – симпатичный и приятный. Когда хочет. Ярость улеглась, стало ясно, что он все делает правильно.
