Девушка в сером рыдала, распростершись на полу. Несколько дам подошли, чтобы поднять ее; но она решительно оттолкнула их.
— На моих глазах, — рыдала она, — их всех… на моих глазах… убили… не щадили никого… Мать Евлалия… она только успела сказать: «Что творите, ироды?» и этот… этот рыцарь…
Мадленка ощущала в душе странную пустоту. Она думала: это я, я должна быть на этом месте… все эти воспоминания должны принадлежать мне… но она не чувствовала ничего, только жгучий и вместе с тем холодный интерес. Ах, какая лицедейка, какая талантливая лицедейка; речь обрывается на полуслове… лицедейка захлебывается рыданьями… и неудивительно, что на всех лицах можно прочесть негодование, что высокий пан напротив с жидкой бородой покраснел, как вареный рак, а вон та немолодая дама в безвкусном коричневом платье утирает слезы уголком вышитого платка.
— Они убили всех! — истошно, в голос завыла самозванка. — Никого не пощадили, никого, даже моего брата, моего… единственного брата! Покарай их!
— Покарай их! — повторило несколько голосов.
Мадленка вздрогнула: не мечтала ли она только что о чем-то подобном? И вот ее мечта сбывается, сбывается на глазах — но каким чудовищным, уродливым образом.
Кое-как девушку оторвали от пола, подняли, повели. Она всхлипывала, валилась на бок, голова ее бессильно клонилась вперед, и когда глаза ее случайно на миг встретились с глазами Мадленки, та готова была поклясться, что в очах самозванки застыло выражение самого искреннего горя, а на лице проступила обреченность затравленного зверя.
«Ничего, — в внезапном приступе боговдохновенной ярости подумала Мадленка, — я тебя раскушу, даст бог… И не таких раскусывали»."
"Прием закончился, не начавшись. Часть придворных отправилась вслед за страдалицей, засвидетельствовать ей свое почтение и предложить свои услуги, часть потянулась вслед за ними из чистого любопытства. В зале осталось не более полутора десятка человек — чернокудрый князь Доминик, его племянник, епископ, писец, Мадленка и несколько дам и благородных шляхтичей.
Мадленка поколебалась, отправиться ли ей вслед за самозванкой, чтобы попытаться с ней подружиться, или остаться и все же рискнуть рассказать князю правду о происходящем, но тут она вспомнила о возможном коле, и ей сразу же расхотелось откровенничать с кем бы то ни было.
— Это неразумно, князь, — говорил епископ Флориан, укоризненно качая головою. — Нам не с руки воевать сейчас с крестоносцами.
