Я не сумасшедшая; я виновата лишь в том, что не видела того, что могла видеть, и видела то, чего должна была не видеть никогда.
На это епископ отвечал, что ни один безумный еще не признавал себя безумным и что на основании только ее слов они не могут вынести своего решения. Мадленка, сознавая в глубине души, что он прав, замкнулась в себе и угрюмо покорилась судьбе.
Отныне ее пытались подловить на том, что она сумасшедшая. Два дня кряду ее мучили, задавая вопросы вроде: чем человек отличается от зверей, кто умнее, собака или дерево, и что светит ярче, свеча или солнце.
На первый вопрос Мадленка сказала, как и положено, что у человека есть бессмертная душа. Епископ поднял ее на смех, заявив, что человек, кроме того, иначе выглядит, владеет речью и может осмысленно трудиться, не говоря уже о многом другом.
— Это смотря кто, — сухо сказала Мадленка, -есть ведь и такие, кто всю жизнь палец о палец не ударит, двух слов толком связать не может и лицом смахивает более на свинью, чем на подобие божье."
"Вопрос о собаке и дереве поначалу поставил ее в тупик, но она скоро нашлась.
— Собака может помочиться на дерево, а дерево может свалиться на собаку и раздавить ее, — заявила она. — Для этого ума не надо.
Епископ посмеялся и сказал, что вопрос бессмысленный, поэтому ответа на него быть не может. С солнцем Мадленка тоже попала впросак: когда она, не задумываясь, ответила, что оно светит ярче свечи, ей заметили, что солнце создано богом, а свеча — человеком, и поэтому эти вещи нельзя сравнивать, так же как собаку и дерево.
— И все равно, — отрезала Мадленка, — ничто не убедит меня в том, что свеча может быть ярче солнца, даже когда оно скрыто тучами.
Но она чувствовала, что проигрывает, что недалек тот день, когда эти хитрые, зловредные люди вконец запутают ее, и мало-помалу приходила в отчаяние.
В четверг епископ Флориан куда-то уехал, и Мадленка была рада, что ей не надо никуда идти. Неожиданно к ней зашел Август, и при виде его Мадленка почувствовала, как остатки ее хорошего настроения мигом улетучились.
— Мне нечего тебе сказать, — заявила она ему.
— А мне есть что сказать тебе, — возразил он. — Или ты забыла, что я сделал для тебя?
— Сломал мне нос, — мрачно сказала Мадленка, все еще оплакивавшая свой курносый маленький носик.
— Нет. Я не об этом. Я же видел, как ты пыталась вытащить кинжал.
«Вот, начинается», — мрачно подумала Мадленка. Дед говаривал, что если уж вам напоминают о благодарности, значит, пришли содрать с вас три шкуры.
