Из всех сил. Хвостом бы вилял, если б не сидел на нем.
А Илья его – поводком с нахлестом: рраз по ляжкам! Рраз по хребту! Как Петя завещал. Чтоб заверещал.
– Бабло будет – пиши. Все. Отвлекаешь.
Отхлестал, а сам в телефон: будет Гоша скулить? Будет руки ему лизать? Или попытается опять за пальцы цапнуть? Смотрел в его слезящиеся глаза, гипнотизировал. Смирись. Уймись. Забейся в будку, из которой вылез.
Ты прав, я неправ. Я тебя выдернул из прошлого, из школьных фотографий, сам не знаю, чего ради. Я прикормил тебя, беспозвоночного, сахарной пудрой.
Приучил тебя, приручил. Для чего-то ты был нужен мне раньше, но теперь ты мне надоел.
Почему я так с тобой? За что?
В сообщениях не вся их история была, тут один сухой остаток подводился; а самые уравнения портящейся дружбы, многоэтажные и с всякими неизвестными, строились, конечно, в разговорах, на встречах. Туда Илье было не попасть.
Да какая разница! По-другому уже все равно не будет. Раньше я тебя, Гош, может, кредитовал, а теперь не стану. Баланс у нас останется несведенным: ты неправ и жив, а я неправ и мерзну в водостоке.
Не завидуй, утешься.
Только не спрашивай больше ничего. Не могу разговаривать.
Гоша послушался вроде. Отполз. Прости, друг.
Во рту было паскудно и приторно.
Посмотрел на часы: времени было столько, во сколько вчера вернулся домой руки мыть. Сутки минули. Сутки, а Петя все не коченел.
* * *Завтра отцу нужно было передать привет: от Дениса Сергеевича. Только как передавать, если отца в контактах нет? Через мать? Нет, тут другое что-то.
Не развод, не безотцовщина. Если вместе отцовский день рождения празднуют.
Придумал. Взять и поиском по всему телефону пройти: «отец». Где-то должен найтись. Впечатал отца в поисковую строку, стал шарить. Выловил беседы с матерью, бессчетные. Нине что-то об отце говорил. Другим людям. А сам он канул. Можно и от других узнать о нем, но можно и еще кое-что попробовать.
Что, если «папа»? «Папа», а не «отец»?
Выдало.
– Пап, иди ты на хуй, понял ты меня?
Тут он был.
Хазин Юрий Андреевич числился у Суки в телефоне. Как постороннего его запомнил. Пап. Захотелось вдруг ополоснуться холодным. Промыл глаза, прежде чем распечатывать переписку.
– Понял ты меня? Можешь не разговаривать со мной, можешь меня хоть наследства лишить, мне на тебя насрать! И не хер меня жизни учить! У тебя своя, у меня своя! Все, пока!
На этом все рвалось. «Пока!» было последним словом – оставалось за Петей. Разговор кончился три месяца назад.
