– Простите, – попросил Илья, но телевизор в ту сторону не работал.
Снова стали показывать цветного улыбчивого Петю неподвижного.
Под окном протарахтело, заглохло. Загавкали голоса.
Заверещал домофон.
Илья выглянул в окно. У подъезда стояла канарейка, сине-белый «уазик», у входа сгрудились сизые бушлаты.
К домофону подходить не стал.
Достал пистолет из кухонного ящика, осмотрел. «Макаров» был тяжеленький и упругий. Патроны тусклые, тупоголовые. Маленькие. Болванчики. Смерть литая.
Снял с предохранителя.
Прошел в ванную, позвал таракана, присел на краешек и посмотрел на пистолет. Как правильно стрелять? В висок или в рот?"
"В американском кино в рот себе стреляют, а в нашем – в висок. Но вот Кутузову пуля попала в висок – и он выжил, только ослеп. А выживать больше не было сил.
Домофон все продолжал надрываться, пилил нервы.
Ну а что делать, ма? Не запрещай мне, не надо. Все равно не встретимся, ты же видишь, сколько на мне.
– Полиция! – заорали с улицы. – Одиннадцатая квартира, открывай! Живо открывай, слышишь?!
Господи, заебали-то вы как! Илья пнул дверь ванной, влетел в кухню, рывком распахнул окно:
– Идите на хуй все! На хуй!
И шмальнул из «макарова» в воздух.
Грянуло, дало по ушам. Нелетающие помоечные голуби взмыли в небо.
Опустился на стул.
Менты под домом попритихли. Шторы парусами развевались. Залетали с улицы снежинки.
Илья сунул ствол себе в рот. Пахло железом и маслом, на языке кислило.
Ну, привет. Сердце разбежалось.
Большой палец вжал – щелкнуло и заклинило.
Вот ведь говно делают. Еще раз вдавил – зря. Не стреляет.
– Ладно.
Горел и перегорел.
Положил «макаров» в раковину. Доел щи, мякишем собрал последний сок. Спасибо, мам. Помыл посуду. Лилось пенным на дурацкий пистолет. Убрал посуду в шкаф.
Накрывала после бессонной ночи усталость как ватное одеяло. Чай так и не купил – чем взбодриться? Жалко было сейчас уснуть. Перебрался в свою комнату.
Пробежал пальцами по книжным корешкам. Сел за стол: там белым кверху лежал бумажный лист.
Илья перевернул – его студенческий неоконченный рисунок, иллюстрация к «Превращению»: наполовину человек, наполовину насекомое. Поискал карандаш, сел дорисовывать. Придумалось, как.
Выходило херово. Слишком сильно давил на грифель, руки плохо слушались, получалось жирно и неточно. Это тебе, бляха, не тюремную стенгазету лепить.
Но Илья не сдавался: доводил картинку до ума, сколько времени хватило.
Когда выламывали дверь, вставать не стал.
