Во всяком случае, так однажды шепнули Тарану, а дальнейшие подробности его мало интересовали.
– Говори, – предложил Таран.
Смотрящий взглянул на Каюка, передавая тому слово. Его изуродованное лицо сохраняло безразличие, а глаза бегали из стороны в сторону. Приближенные тоже старались не смотреть на Тарана, скрывая намерения. Как волки, позевывающие вокруг окруженного секача. Стоит показать слабину, и набросятся всем скопом.
– Он рамсы совсем попутал, – подал голос Каюк, с ненавистью глядя на Тарана. – Рассуди нас, Паленый.
Я мастевой, а он кто по жизни? Не мужик, не фраер, не вор. Хотелось бы определиться, а то сплошные непонятки.
В его словах был резон. В тюрьме царит жесткая иерархия, нарушать которую не позволено никому. В первую очередь все сидельцы делятся на две основные группы. Это те, кто живет воровской жизнью, «по понятиям», и те, кто совершил преступление случайно, по пьянке или по глупости. «Честные воры» и «нормальные пацаны», именующие себя бродягами или каторжанами, занимают верхние ступени иерархии.
Все остальные «пассажиры» расцениваются ими как шушера. Беда Тарана состояла в том, что он не относился ни к тем, ни к другим. Хотя кличку ему дали уважительную, громкую, но это был как бы аванс за прежние заслуги. Что дальше?
Похоже, настал момент определяться.
– Заясни ему, Паленый, – потребовал Каюк.
Чтобы не сорваться, Таран смотрел на свои руки, выложенные на стол. Пальцы норовили сжаться в кулаки, однако он им своевольничать не позволял.
Заключенные притихли, украдкой наблюдая за происходящим.
Всем было любопытно, чем закончится разбор полетов. Даже бывший депутат Сатиков высунул голову из-под шконки, куда загнали его за неправильное использование ненормативной лексики. Хорошо еще, что не посадили на то самое, на чем он, как ему померещилось, видал своего оппонента в споре. Ну, это дело наживное, о чем проникновенно поется в одной хорошей старой песне. Все еще впереди, разденься и жди…
Таран помотал головой, прогоняя невеселые мысли.
Его внимание вновь сосредоточилось на сидящих за столом."
"Каюк бросил еще парочку предъяв и заткнулся, выжидательно глядя на Паленого. Тот молчал. Коренастый Матрос водил пальцем по столу, выписывая невидимые письмена. Грек и Винт, сидящие по обе стороны от Тарана, незаметно поигрывали мускулами, готовясь к самому неожиданному раскладу. Баламут тихонько отодвинул подальше видавшую виды гитару о четырех струнах. Дрянь инструмент, а жалко.
