Как вообще можно такое написать: «В идеале я бы делал это со своим близнецом, но поскольку я единственный ребенок в семье, удовлетворять меня придется тебе»?
Алистер расхохотался.
– Надоело упираться. Напишу просто: «18, лакросс, открыт для всего».
– Нет уж, нет уж, – заявил я, покачав головой. – «Открыт для всего» – это как пригласительный билет для странных типов.
Он пожал плечами. Через пару минут сказал, не отрываясь от экрана:
– Элейн, кстати, спрашивала про тебя.
Я удивленно поднял бровь, но промолчал. Алистер впервые с вечеринки у Рэна затронул эту тему, и по его голосу я не мог определить, насколько серьезен этот разговор.
– Она беспокоится о твоем юном, хрупком сердце и интересуется, продолжаешь ли ты думать о ней так же часто.
Хорошо, все явно несерьезно.
– Еще бы, – ответил я. Сомневаюсь, что Элейн хоть раз вспомнила о нашей с ней ночи. Эта тема волнует скорее Алистера, ведь я пробудил в нем инстинкт брата-защитника.
– До сих пор не могу поверить, что у тебя был секс с моей сестрой. – Он помотал головой и издал звук отвращения.
– А ты не мог бы с ней обручиться? Думаю, тогда бы я легче это перенес.
Я ухмыльнулся и ударил его по плечу.
– Если я с кем и обручусь, то уж точно не для того, чтобы ты спал спокойнее.
Алистер вздохнул с наигранным разочарованием. Затем протянул свой телефон.
– Тогда хотя бы помоги фото выбрать.
Он показал мне два снимка: на одном он лежал на шезлонге с голым торсом, закинув руки за голову, на втором, черно-белом, он в костюме фотографировал себя в зеркале.
– Эта, на шезлонге, – сказал я. – На другой ты слишком одетый.
– Мне нравится твой командный дух, Бофорт.
Тему Элейн мы, к счастью, закрыли, и я в четвертый раз принес нам по джин-тонику.
Мы чокнулись, и Алистер предался своему новому хобби, пока я лениво пролистывал почту.
Я застыл, увидев назначение встречи из «управления Бофорт». Нехотя открыл письмо, в нем не было ничего кроме: «Следующая пятница, 19 часов, деловой обед с руководством отдела сбыта в Лондоне. Не опаздывай».
Хорошее настроение вмиг улетучилось. Вместо него по спине пробежал ледяной озноб, и я снова вспомнил о сегодняшней ссоре с отцом.
Ты позоришь нас.
Беспечный, бестолковый мальчишка.
Я злился на себя за то, что вздрогнул, когда он пошел на меня, замахнувшись. Ведь я прекрасно знал: в присутствии Мортимера Бофорта нельзя показывать ни слабости, ни страха.
Этот деловой обед не что иное, как наказание. Ему хорошо известно, что для меня это хуже, чем ругань или побои.
