Неужто придется возвращаться в трактир, снова снимать комнаты для ночлега, снова терпеть эту двусмысленность, вдобавок каждую минуту ожидая окрика за спиной:
– Мсье Рене (или Этьен, Оливье, Дени)? Неужели это вы? Mon Dieu, какая неожиданная удача!
Под этими именами Десмонд жил во Франции. И он отнюдь не обольщался расхожим мнением о том, что французы легкомысленны и созданы лишь для романов и романсов. Можно было не сомневаться: повстречай он кого-то из тех, кому успел крепко насолить, уводя у них из-под носа жертвы, у французов хватит ума не выпустить его – и отправить в Париж, где гильотина по нему плачет уже более года.
Нет, надо немедленно убираться из порта Кале! Здесь его жизнь в непрестанной опасности. Сказать, что ли, об этом капитану? Нет, принципы тому дороже всего на свете! Стоп… а нельзя ли сыграть на этих принципах?
Капитан, тем временем наскучив их беседою, сделал движение к шлюпке, куда уже погрузились остальные пассажиры и теперь выражали явное нетерпение.
– Вы бесчеловечны, сударь! – сказал Десмонд уныло и тихо, позаботясь, впрочем, чтобы капитан мог его услышать.
– Вы бесчеловечны не только по отношению ко мне, но прежде всего к этой несчастной, положением которой вы так возмущены. А ведь я показывал вам ее бумаги, показывал дарственную. Дарственную! Это подарок мне от одного моего русского друга, понятно вам? Русские говорят: «Дареному коню в зубы не смотрят!» Вообразите, что сделал бы этот баснословно богатый дикарь, вздумай я сказать, что в Англии рабство презираемо и ненавидимо всеми порядочными людьми? Он и не понял бы ничего, кроме того, что девушка мне не нравится.
Ладно, мне плевать, что после этого он стал бы моим вековечным врагом. В конце концов, я не собираюсь возвращаться в Россию. Но участь девушки… – Десмонд изо всех сил ужаснулся, мысленно извиняясь перед кузеном, который в некоторой степени являлся прообразом описываемого им варвара… во всяком случае, именно Олег писал дарственную на внезапно обретенную Десмондом собственность. – Самое милосердное, что мог сделать русский, это отрубить ей тут же голову.
Но скорее всего, ее затравили бы собаками, заставив меня смотреть на это. Поверьте, сударь, – добавил Десмонд сухо, – я тоже человек принципиальный, однако играть жизнью безвинной рабыни… уж простите, не могу!
Капитан был еще молод и не умел вполне владеть своей мимикой. Сейчас на лице его изображались жалость, ужас и растерянность одновременно, так что Десмонду захотелось утешить беднягу и признаться во лжи.
