Что это? Да то же босые ноги! Бросился назад, а Пелагия уже у двери, засов открывает.
— Не сметь! — заорал. — Хуже будет!
Женщина отдёрнула руки, осела, сжалась в комочек, на глазах выступили слезы.
— Ты что же это, хорошая моя, — приближаясь к ней, смягчил голос Агафон. — Ну, будет. Будет хныкать-то! Удрать хотела? Зачем? Ты что, меня боишься?
Пелагия молчала, опустив голову. Он подошёл к ней, осторожно погладил по голове. Она задрожала гибким прутиком, робко попыталась отстраниться:
— Не надо… Иван…
— Что Иван? Он водку жрёт с чалдонами, — глухо ответил Агафон, вдруг резко подхватил её на руки и быстро понёс на второй этаж.
Она не противилась, уже привыкла к насилию. Просто скомкала на груди загрубевшие от работы ладошки. И даже тогда, когда он бросил её на кровать, безропотно запрокинула голову.
А Агафон уже стягивал с неё заношенное платье, тяжело вздыхая, прикусывал кедровые орешки сосочков на молодой, упругой, не знавшей детского рта груди и грузно наваливался на обнаженное тело.
Почувствовав себя подвластной, Пелагия негромко застонала, вцепилась руками в его могучие, бычьи плечи, отвернулась к окну и закрыла глаза."
"…Вечер. Сквозь оконные стёкла бьёт багряный закат. Маленькое солнце, прощаясь с уходящим днём, зацепилось за рубцы гор. В комнате тихо, спокойно, темно, как в погребе. На полу, у печи чистит шубу лохматый сибирский кот. Пелагия, сидя на кровати, заплетает распущенную косу. Агафон на своём месте у окна, на массивном кедровом стуле. Покуривая папироску, взором строгого хозяина смотрит на широкий двор.
Перед ним на столе стоит початая бутылка дорогого коньяка, пустой стакан и несколько видов таёжных разносолов. Пыхнув дымом, он берёт бутылку, наливает в стакан очередные сто граммов, одним махом глотает коньяк, неторопливо закусывает крохотными груздочками, черемшой, красной икрой.
Сзади с кровати встала Пелагия, негромко зашлёпала босыми ногами к лестнице.
Агафон повернул голову:
— С хозяйством управишься, поднимешься. Ждать буду.
Да недолго там…
Пелагия шумно вздохнула, пошла вниз, загремела посудой. Агафон опять уставился в окно, равнодушно глянул на гостевую избу, на озеро, на холодный голец. Скучно. Кругом тайга. На тысячи километров. Всё одно и то же. Как на каторге. Хоть и живет он здесь как у Христа за пазухой, но всё одно, как соболь в капкане. Вроде всё есть: и еда отменная, и женщины, и власть, и воля. Да только где она, воля? В тайге. В город нельзя, с законом нелады.
