Как приятно слышать слова русского о том, что её брови, ресницы, глаза и рот выразительны и неповторимы! Так зачем ей открывать Сергею маленькую тайну, что брови она покрыла пыльцой ольхи, ресницы расчесала иголкой, а губы подкрасила корой талины?
— А кто тебя учил вышивать? — поинтересовался он.
— Они, — тихо ответила Уля. — Мама, она на все руки мастерица.
— Как это называется? — с интересом спросил Сергей, одновременно не переставая любоваться её приятными чертами лица и бугристыми формами груди, на которой лежал девичий нагрудник.
— Хольмэ, — коротко ответила Уля и, сама того не понимая, зажигающе, нежно и медленно поглаживла руками многоцветный рисунок.
Он постарался перевести разговор на другую тему. Серьёзно, привлекая к себе ее взгляд заговорил:
— Я хочу тебе сказать…
— Что? — не выдержав его короткого замешательства, поторопила она.
— Спасибо тебе! Ты спасла меня — спасла мне жизнь! Не знаю тех слов благодарности, что я мог бы сейчас тебе сказать… Я твой должник!
— Да ничего… Чего там! У нас так любой бы тебе помог, окажись на моём месте… — стараясь казаться равнодушной, взмахнула Уля рукой, но по ее поведению было видно, что слова Сергея для неё приятны, важны и своевременны.
На улице послышались торопливые шаги Дверь широко распахнулась, и с клубами морозного воздуха в избу вбежала Ченка.
— Ой, бое! Праздник у нас, отнако! Калтан пришел, пуснину принёс на покруту. Меня звал, Иваську звал всех звал спирт пить.
— Они, не ходи, пожалуйста, прошу тебя! — взволнованно заговорила Уля.
— А сто? Я пойду, смотреть буду, как Агафон пуснину брать будет. Без меня — никак. Я знаю, как пуснину брать надо. Аскыр — так, белка — так, колонок — так… — замахала женщина руками, представляя, как она будет перебирать мех.
— Без тебя обойдутся, — взмолилась Уля. — Опять будешь пьяная, упадёшь, на морозе валяться станешь, а Агафон над тобой будет смеяться.
— Ну и сто? Ты меня томой тащить путешь. Я лёгкая, нести неталеко, том рятом. Агафон сам спирт пить будет, и Калтан, и жена его, и сын.
Калтан редко ходит. Как Калтан ходит — сразу праздник!
Ченку не остановить. Она уже одела нарядную дошку, подцепила хольмэ, на голову завязала яркий платочек, на ноги натянула длинные арамусы и бросилась к двери.
Уля подавленно молчала, стыдясь поведения матери. Сергей, не понимая, что происходит, бросал удивлённые взгляды то на мать, то на дочь. Ещё не распахнув дверь, Ченка вдруг вспомнила, повернулась и наказала Уле:
— Бое корми, отнако, кушать хочет.
