– Она сделала попытку уйти от судебной системы. На следующий же день после того, как я сказал ей, что заберу у нее опеку над Верой, она исчезла.
Эти слова заставляют Кензи выпрямиться.
– Она знала, что получит повестку в суд?
– Я сказал: «С тобой свяжется мой адвокат», и – бац! – она залегла на дно.
Кензи делает пометку в блокноте. Ее чуть ли не с пеленок учили уважать закон, поэтому, если у кого-то возникает мысль обойти систему, это уже само по себе внушает ей подозрения.
– Но ведь Мэрайя приехала обратно.
– Это ее адвокат вернула ее. Теперь-то вы понимаете, почему я хочу оградить дочь от влияния бывшей жены? Если во время разбирательства Мэрайя поймет, что ее дела плохи, она соберет чемоданы и снова убежит вместе с Верой. Мэрайя не сможет бороться по правилам, это просто не в ее натуре. Не случайно она несколько лет посещала психотерапевта.
– Вы сторонник психотерапии?
– В определенных случаях – конечно.
– А ваша бывшая жена говорит, что после предпринятой ею попытки самоубийства вы ей такого варианта не предложили.
Колин поджимает губы:
– Простите, миз ван дер Ховен, но, по-моему, вы не совсем объективны.
Кензи смотрит ему в глаза:
– Моя работа – переворачивать камни.
Джессика вдруг встает и откашливается:
– Мне кажется, сейчас самое время попробовать пирог.
Кензи и Колин провожают ее взглядом. Как только она скрывается на кухне, он начинает возбужденно говорить:"
"– Думаете, мне легко было отправить собственную жену в Гринхейвен? Господи, да я же ее любил! Но она… она… За одну ночь она превратилась в человека, которого я перестал узнавать.
Я не понимал, как с ней разговаривать, как о ней заботиться. Поэтому я сделал то, что посчитал нужным сделать, чтобы ей помочь. А теперь та история как будто повторяется. Моя девочка больше не ведет себя как нормальный ребенок. Для меня невыносимо смотреть на это.
Кензи давно усвоила, что иногда мудрее всего ничего не говорить. Она откидывается на спинку дивана и ждет. Колин продолжает:
– Когда Вера только родилась, я ходил ночью по дому с ней на руках, если она начинала беспокоиться.
Она была такая крошечная и такая славная! Иногда, стоило мне ее взять, она сразу переставала плакать и смотрела на меня, как будто уже знала, кто я. – Опустив глаза, Колин добавляет: – Я люблю ее. И буду любить, что бы ни случилось, что бы суд ни решил. Этого у меня не отнимут. – (Кензи перестала записывать.) – Миз ван дер Ховен, вы ни разу в жизни не ошибались? – тихо спрашивает Колин.
