Малыш на автомате утыкается носом в теткину грудь. Я бы и сам туда уткнулся, честное слово! Оливия нежно и решительно подхватывает ребенка, защищая от любых бед и невзгод.
— Осторожно, — выдыхаю, помогая девчонке подняться на ноги. На секунду задерживаю ее ладошку в своей и свирепею от собственной беспомощности и идиотизма.
Оливия — запретный плод. Руками трогать нельзя!
Забудь, Федя! Забудь!
А я грабли распустил, как дурак.
— Какой костюм? — переспрашивает Валюха, совершенно не въезжая в ситуацию.
— Спортивный, бл… — бросаю раздраженно и тут же спохватываюсь.
При мелком нельзя материться. Потом Оливия мне голову оторвет. — Ну какой! — рычу глухо. — Бриони или Армани. Найди что-нибудь. Маргарита Николаевна замуж изволит выйти. Нужно что-то подобающе случаю.
— За кого? За Рустама? — бойко интересуется экономка и тут же прикусывает язык.
Ну, я понял, Валя. Все понял! Знала, прикрывала. В казаков-разбойников с Риткой против меня играла. Молодец. Только теперь я поиграю. Не обижайся, родненькая…
— Костюм ищи и рубашку с галстуком, — усаживаюсь за стол.
— Димон, что там у тебя? — ору в голос.
— Дион. Дион, — словно пробует слово на вкус Дамирка. Маленький ходячий диктофон.
— Да, все готово, братан, — вносит в столовую тарелку с картошкой и отбивной мой старый товарищ. Все как я люблю.
— И Оливии замени, — киваю на тарелку с холодной яичницей. Застывший желток зияет слепым глазом, а выложенные рядом креветки кажутся щербатым оскалом.
— Спасибо, — тихо шепчет малая.
И как только Димон ставит перед ней тарелку с жареной картошкой и отбивной, набрасывается на еду.
«Видать, у Лаймы только траву ела», — думаю раздраженно. И, наверное, впервые за несколько лет вижу, как женщина ест нормально. Не жеманится, не гоняет по тарелке одинокий лист салата и не рассказывает про диеты. А быстро и красиво кладет в рот маленькие кусочки. Залюбоваться можно!
— Мася, Мася, — лезет к ней в тарелку Дамир, пытаясь маленькими пальчиками стянуть румяный зажаренный брусочек.
Мой сын, ничего не попишешь. Тоже картофан любит.
— Иди ко мне, дай маме спокойно поесть, — ляпаю невпопад, и сам себе готов отвесить подзатыльник. Ребенок только успокоился. Подзабыл о Лайме…
— Моя Мася… Мама моя… Мася, — глубокомысленно изрекает малыш и бодро так карабкается мне на руки.
Усадив сына к себе на колени, поднимаю глаза на Оливию. Ловлю ее растерянный взгляд и заявляю командным басом.
— Пусть привыкает. Так проще будет.
