Он точно пока никуда не уйдет.
Медициник, блин!
Улыбаюсь, хлюпая носом. Вытираю ладошкой слезы и со всех ног бегу в отдел кадров. Оформляюсь на работу. А дальше — к старшей сестре. Все, как Виктор Петрович сказал."
"Соглашаюсь на любую смену. Мне, главное, сейчас тут удержаться.
— Ты хоть уколы ставить умеешь? — с недоверием спрашивает меня старшая. — Молодая больно, — вздыхает натужно.
— И уколы, и капельницы, — тараторю радостно. — Я все умею.
— А рука легкая? А то тут клуша одна была. Вон, синяков понаставила нашим мамочкам.
И даже жене мэра, — задумчиво тянет она.
— Лере? — уточняю я. — Так, наверное, это давно было…
— А ты нашу Леру Морозову знаешь? — изумленно глядит на меня медсестра.
— Ага, — улыбаюсь я сквозь слезы и, помня, что про прошлое Федора посторонним говорить нельзя, неожиданно вру. — Мы с ней дружим.
— Вот с этого и надо было начинать, — улыбается мне старшая. — Если вы с Лерой подружки, то это самая лучшая рекомендация. Она с кем попало общаться не будет.
Иди отдыхай. В ночную сегодня заступишь. С Михайловной. Она у нас опытная.
— Ага, спасибо! — забираю форму. Наскоро переодевшись в туалете, быстрым шагом направляюсь в реанимацию. В нос ударяет запах антисептика и я неожиданно сбиваюсь с шага.
А палата какая? Я же не спросила! В каждую дверь придется заглядывать.
Деловито открываю дверь. Прохожу мимо двух полицейских, сидящих на диване и не обращающих на меня никакого внимания. Сердце так и стучит. Еще немного, и выскочит.
Осторожно оглядываюсь по сторонам.
А дверей-то нет! Бинго!
Заглядываю в первую палату и чуть не вскрикиваю от ужаса.
На кровати с высоким изголовьем лежит мой любимый мужчина. Голова перевязана, на лице ссадина. И словно спит.
— Федечка, — усевшись на табуретку, беру его за руку. — Просыпайся, любимый. Хватит спать. Ты мне нужен. Я люблю тебя, — стараясь сдержать рыдания, выговариваю каждое слово. Федор услышит меня и обязательно поправится.
Как там писал кто-то из великих?
Человек человеку — лекарство.
Вот только бы я добавила. Если любит, конечно!
Глава 47
— Феденька мой, любимый, поправляйся. Я рядом, — глажу широкую ладонь Анквиста. Тяжелую и безжизненную.
Спит мой богатырь. Будто все силы из него выкачали и тумблер на ноль повернули. Уже три дня спит. Дышит спокойно. Словно и не волнует его ничего.
Только повязка на голове напоминает о покушении.
Оказывается, Бритников его ударил. Зачем? Почему? Тут мотивы понятны.
