Проходы между стеллажами узкие, протиснуться между ними затруднительно даже мне. Под потолком горят тусклые лампы, и отчего-то не пахнет пылью и сыростью.
Света сняла с крючка темно-синий халат.
– На, надень, а то перемажешься. Я с радостью нацепила одеяние.
– Тут холодно!
– Специально поддерживается необходимая для лучшей сохранности документов температура, – пояснила Света, – в хранилище контролируются влажность и уровень шума. Иди за мной.
Вымолвив последнюю фразу, она легко заскользила между рядами. Я двинулась за ней, ощущая себя Ясоном, попавшим в лабиринт к Минотавру.
Уже через пару секунд стало понятно: обратной дороги мне ни за что не найти. Хранилище напоминало по размеру футбольное поле, проходы изгибались под немыслимыми углами, но Света великолепно ориентировалась. Она уверенно поворачивала направо, налево, пролезала между железными стояками, шагала вперед. Наконец путь завершился.
– Нам туда, – сообщила она.
– Вверх? – изумилась я. Света кивнула.
– Смотри, полка семьдесят восемь ""а"".
– Это где?
– Ну там, под потолком.
– Как же туда влезть?
Света потянула за торчащий сбоку небольшой рычажок, с легким лязганьем вывалилась железная лесенка, с виду шаткая и совершенно ненадежная. Ловко перебирая руками и ногами, моя провожатая взобралась почти под потолок, вытащила довольно объемистый ящик, доставила его вниз, потом вновь вскарабкалась наверх. В результате у моих ног оказалось пять ящиков, очень напоминающих чемоданы из многослойного картона.
– Бери, – отдуваясь, велела Света, – и неси вон туда, видишь у стены стол?
Мы переволокли ящики, Светлана зажгла небольшую настольную лампу и заявила:
– Это архив Горнгольца, не весь, а только часть.
Где остальное, не знаю, может, и не привозили вовсе, но Игорь изучал именно эти ящики.
– Точно знаешь? – с сомнением спросила я, оглядывая темно-желтую, покрытую пятнами крышку одного из «кофров».
– Во всяком случае, – Света пожала плечами, – он мне, выйдя отсюда, сказал: полка семьдесят восемь ""а"", места хранения с восьмого по четырнадцатое.
Да открой же.
Я подняла кусок шершавого картона. Под ним оказался ящик, набитый папками. Я потащила одну за корешок. «Gorngolz. Achtung. Zimmer nummer vier» . Естественно, все документы были на немецком, но почерк у писаря оказался четким, почти каллиграфическим. К тому же основная часть бумаг была напечатана на машинке. Моего знания немецкого языка вполне хватило на то, чтобы понять – перед глазами список несчастных, лежавших в четвертой палате.
