Вадим делает шаг ко мне, и под его подошвой хрустит фаянсовый осколок.
— Кружка дурацкая, — усмехается Шторм. — Давно пора было ее грохнуть. Если бы сама не сделала, то я лично поручил бы тебе это.
— Извините, — шепчу виновато, а у самой руки дрожат.
— Не суетись, — произносит тише и приободряюще. — Нормально все. Бывает.
Но я все равно переживаю. Поворачиваюсь лицом к окну, чтобы разводы мокрые на себе лучше видеть, и принимаюсь лихорадочно вытирать одежду. Беру свежую салфетку — и промакиваю лицо, которое испариной покрылось от волнения.
— Адрес говори. Роман водителя отправит, чтобы привез тебе блузку сменную и…
Цепкие пальцы вдруг обхватывают мой подбородок и резко вздергивают вверх. Наши с Вадимом лица теперь находятся непозволительно близко. Но он чуть отклоняется и подставляет к свету мою скулу. Ту самую! С синяком и царапиной!
Нервно сжимаю салфетку в руке и чувствую что-то липкое между пальцами.
Черт!
Видимо, я случайно повредила макияж, который и так держался на честном слове. Нескольких касаний оказалось достаточно, чтобы проступил мой «секрет».
Гематому скрыть сложно, особенно на третий день, когда она принимает неблаговидные оттенки. И тем более под прямыми лучами дневного света.
— А это еще что? — всмотревшись в мое лицо, Вадим чернеет от злости.
Продолжает стискивать мой подбородок, но больно не делает. Наоборот, держит бережно и аккуратно. Большим пальцем свободной руки легко проводит по скуле. Вздрагиваю от теплого прикосновения и пугаюсь своей реакции. Забота постороннего человека обезоруживает меня.
Да и ситуация складывается неоднозначная. Если зайдет кто-нибудь вроде Лизоньки, то может неправильно трактовать это.
Судорожно убираю от себя руки Вадима — и пячусь назад, к стойке, увеличивая расстояние между нами. Упираюсь в край стола, хватаюсь ладонями в него, впиваясь пальцами в дерево, — и поднимаю голову, глядя на злого босса.
— Ночью в дверь не вписалась, ударилась об косяк, — вру я, потому что стыдно рассказывать о муже. Я словно из неблагополучной семьи сбежала.
Хотя в наших с Антоном отношениях благополучием и не пахнет.
С каждым словом лжи, что слетает с моих уст, лицо Вадима меняется, становится разочарованным, а потом — до неузнаваемости бесстрастным и ледяным. Словно только что Шторм поставил на мне крест.
И подтверждением этому служит его короткий, хлесткий приговор:
— Уволена.
Шумно втягиваю носом воздух и теряю дар речи. Все, что я могу сейчас, — лишь ошеломленно ресницами хлопать.
