Катюша захлопала глазами, а коллега, смеясь, ушел…
Я поднялась в квартиру, разделась, отняла у Фени с Капой куртку, ботинки, сумку и воскликнула:
– Господи, когда же вы поумнеете!
– Нападают? – спросил Юра, высовываясь из кухни.
– Ага.
– Ну через полгода перестанут.
Последняя фраза упала мне на голову, словно нож гильотины. Через шесть месяцев от меня останется одно воспоминание и могилка за железной оградкой. Я никогда не увижу взрослых Феню и Капу, не провожу Кирюшку в институт, не выдам Лизавету замуж. Господи! А как же Юра с Катей? Не дай бог, скончаюсь до их свадьбы! Катюшка объявит траур и отложит свое счастье на неопределенный срок!
Стараясь скрыть навернувшиеся на глаза слезы, я нырнула в ванную комнату, и первое, что увидела, была бутылочка с краской «Сияющий снег».
Кирюшка и Лизавета собирались покрасить Мулю с Адой, но не успели, заболели. Впрочем, если они что-нибудь задумают, то обязательно это осуществят, оказавшись дома. Но я-то, вероятнее всего, не увижу цветных мопсих.
Слезы градом хлынули из глаз.
– Эй, Лампа, – без всякого стука влез в ванную Юра, – оладьи будешь?
– Да, – быстро умывая лицо, ответила я.
– С вареньем или со сметаной?
– И с тем и с другим.
– Вместе?
– Да.
– Ну молодец, – восхитился Юра, – вот это по-нашему, по-крестьянски, а то начинают выеживаться, калорийность считать, кривляться. Беги скорей, пока горячие.
Я покорно отправилась на кухню, где Юра набросал в мою тарелку штук пять пышных, румяных оладьев. Они были просто восхитительными, и я, на некоторое время забыв о скорой смерти, слопала первую порцию, потом вторую, третью.
– Эй, Лампа, – предостерег Юра, – заворот кишок будет, помрешь от обжорства. Или печень скрутит, ну, дорвалась.
Я молча отодвинула пустую тарелку.
Какой толк теперь беречь печень? Не есть сладкое, жирное, мучное, вкусное? Все равно умирать. Абсолютно не к месту я вспомнила анекдот. Человеку, приговоренному к смертной казни, утром, перед расстрелом, приносят хороший завтрак. Надзиратель спрашивает:
– Сколько кусков сахара класть в кофе?
– С ума сошли! – возмущается заключенный.
– У меня диабет.
Но отчего-то сейчас от черного юмора не стало легче на душе. Поблагодарив Юру, я пошла в спальню, попыталась заснуть, но не смогла."
"Встав, я достала листок бумаги, написала сверху большими буквами «Завещание», погрызла ручку, почесала в затылке, потом сходила на кухню, принесла себе еще тарелку оладий, банку с клюквенным вареньем и принялась излагать последнюю волю.
Значит, так.
