— Может, это они и были?
— Не могу утверждать. Голосов их не слышал. Действовали молча, как роботы.
Телефон на столе Бирюкова залился междугородным звонком. Антон снял трубку. Звонил Шахматов. Заговорил он на условном языке, полунамеками, однако Бирюков без труда понял, что загадки, связанные с Софией Лазаревной и убийством Жменькина-Ксивы, разгаданы.
— А вальтеровская игрушка с залежалым припасом попала к ясновидящей от преуспевающего брокера, — заканчивая разговор, сказал начальник отдела розыска. — Хотели это у него выяснить, но портной говорит, что брокер срочно уехал к тебе.
Если появится, имей в виду: второго июля по его билету в Москву улетел другой человек. Сам брокер вылетел из Новосибирска только утром девятого, а вечером того же дня отбыл авиарейсом из столицы в Лондон. Хорошо меня понял?
— Да, — подтвердил Бирюков.
— Потерпевшая не заговорила?
— Пока нет, но надежда появилась.
— Моли бога, чтобы помог ей. Заговорит — все узелки развяжет. Завтра буду у тебя с подробностями.
Глава 20"
"Максим Вольфович Виноградов появился у Бирюкова вскоре после оперативного совещания. Преуспевающий брокер так сильно изменился, что казалось, будто он только-только стал на ноги после изнурительной болезни. Смущенно поздоровавшись, торопливо сел и, глядя воспаленными глазами на Антона, с тяжелым вздохом проговорил:
— Приехал каяться в своих грехах, товарищ прокурор.
Бирюков слегка улыбнулся:
— Прокуратура — не церковь, а прокурор — не батюшка. Если намерены откровенно признаться в преступлении, то у юристов это называется явкой с повинной.
— Нет, нет, нет! Серьезного преступления, скажем, как убийство, я не совершил, но в моральном плане дров наломал много, очень много, — взволнованно заторопился Виноградов. — В прошлой беседе с вами, простите, был неискренним. Хотел полностью обелить себя. Однако после вчерашней стрельбы на даче Оксаны Черноплясовой, о чем узнал от сторожа Донцова, решил, пока не поздно, рассказать все откровенно. Пусть суд приговорит меня к тюремному заключению.
Пусть! До тех пор, пока не исповедуюсь в безумии, которое допустил, я все равно жить не смогу…
— Внимательно вас слушаю, Максим Вольфович, — стараясь погасить эмоциональный порыв Виноградова, сказал Бирюков.
— Мои грехи начинаются с греха моей мамы, Ольги Модестовны. Придется начинать повествование с далекого прошлого. Для этого надо время…
— Пожалуйста, нас никто не торопит.
Виноградов еще раз вздохнул и стал рассказывать.
