– Это не твой бизнес, Швед, – цедит он, явно из последних сил сдерживаясь от грубости.
Пытается выглядеть интеллигентом. К хуям его маски и его напускной аристократизм.
Я коротко смеюсь.
– Ты попутал полюса, Хан, – говорю, отсчитывая про себя пятнадцать секунд.
Но сбиваюсь, когда он называет одно единственное имя.
– Макар.
В моей голове будто что-то замыкает. Сжимаю руки в кулаки до хруста суставов и глухо рычу в рожу мудилы:
– Не смей произносить это имя.
– Макар Булатович Цанидзе, – медленно, словно смакуя, произносит он полное имя моего друга, моего наставника, того, кто спас меня.
Имя того, благодаря кому я стал тем, кем есть.
– Какого хуя, тебе надо? – интересуюсь с подозрением.
– О-о, теперь есть интерес, – смеётся он, затем одним глотком допивает свой кофе. Ставит чашку на столик рядом и говорит: – Макар меня первым выбрал. Он учил меня, наставлял. Не буду лукавить, я сам виноват, что он прогнал меня. Мой бунт стоил мне слишком дорого.
Его верхняя губа вдруг приподнялась, он резко подался ко мне, и стал похож на мерзкую крысу.
– Я ждал, когда он вернёт меня и всё станет как прежде. Но не-е-ет, появился ты – детдомовская мразота, – прорычал он. С его губ полетели слюни. – Когда я узнал, то спохватился и сам приполз к Макару, но он прогнал меня, выставил вон из дома, в котором я жил! Ты занял моё место, Швед! Ты спал и жил в комнате, в которой сначала спал и жил я. Ты не по праву заполучил его дело. И ты слишком тупой, чтобы развить бизнес по всему миру. Живёшь как в болоте.
А я…
Он словно горилла стукнул себя в грудь и выпалил:
– Моё имя в списках Форбс! Я достиг таких высот, каких Макару и не снились и до которых ты никогда не доберёшься, потому что… Повторяю, ты слишком тупой, Швед.
Я сделал вдох, короткий выдох и рассмеялся. Прямо в лицо этому дебилу.
Его рожа покрылась красными пятнами от гнева.
Качаю головой и произношу:
– И ты ждал столько лет, чтобы высказать мне свою блевотину?
Кажется, в его груди рождается настоящее рычание.
– Хан, ты к мозгоправам обращался? У тебя же сдвиг по фазе, – весело произношу я, но тут же моё лицо приобретает серьёзность, и говорю снова ледяным тоном: – Хотя уже неважно.
– Я хотел твоей смерти, Швед. Кровавой, долгой и мучительной, – снова спокойным и ровным тоном заговорил Хан. – Но мне уже неинтересно. Перегорел. Просто заберу всё, что у тебя есть, как ты когда-то забрал моё. И просто убью тебя.
За тебя, Данте. За тебя, Кеныч, хоть ты и предал меня.
