Февральский Нью-Йорк сегодня решил немного сжалиться — солнце хоть и не греет по-настоящему, но светит ярко, заставляя снег, оставшийся на обочинах после недавнего снегопада, искриться, как рассыпанные драгоценности. Ветер, правда, пронизывающий, такой, что забирается под одежду и заставляет ежиться.
— Не замерзла, Барби? — голос Вадима раздается прямо над ухом, и я чувствую, как он чуть сильнее прижимает меня к себе. — А то твой ушастый уродец выглядит так, будто ему самому не помешал бы шарф.
— Мы с ним стойкие оловянные солдатики, — фыркаю я, но все равно благодарно придвигаюсь к нему плотнее.
— И вообще, это ты виноват. Зачем было покупать это чудовище? Теперь придется таскаться с ним весь вечер.
Но тут же противоречу сама себе, потому что чуть сильнее прижимаю его к себе, уводя из-под удара прущего на нас здорового мужика. Это самая не симпатичная плюшевая игрушка на свете, но она самая лучшая.
— Ты сама его выбрала, коза, — говорит Вадим. — Я предлагал более компактные варианты.
Там были мишки, которые на ключи цепляются.
— Мишки — это банально, Тай. А вот кролик — это концептуально. Особенно в День Святого Валентина. Символ безудержного размножения на фоне всеобщей любви.
Он снова смеется, и этот его смех — низкий, чуть хрипловатый — отзывается во мне какой-то странной, почти забытой теплотой.
Мы сворачиваем с оживленной улицы, и я веду его к тому, что считаю настоящим искусством этого города. Не вылизанные галереи Челси, где каждый чих стоит тысячу долларов, а живые, дышащие стены Бруклина.
Bushwick Collective[8].
Даже Вадим, которого, казалось, уже ничем не удивить, на мгновение замирает, когда перед нами открывается это буйство красок и форм. Огромные, во всю стену, муралы, яркие, дерзкие, иногда — откровенно провокационные. Портреты, абстракции, какие-то фантастические существа, политические лозунги, переплетенные с невероятной красоты узорами.
— Ну, как тебе, Ваше Величество? — спрашиваю я, глядя на него с неприкрытым вызовом.
— Не слишком… э-э-э… народно для твоего утонченного вкуса?
Он медленно поворачивает голову, изучает стены, останавливается на деталях. Я вижу, как в его глазах появляется интерес. Не тот вежливый, чуть снисходительный интерес, с которым он рассматривал скульптуры на дорогущем аукционе. А настоящий, живой.
— Мне нравится, — наконец, выдает вердикт. — В этом есть энергия. И яйца. Побольше, чем у многих «признанных» мастеров, чьи картины продаются за миллионы.
