Не станет робко стучать в дверь — он просто делает так, чтобы все в этом мире добровольно упало ему в руки. Даже я и все мои защиты.
И там, где теперь нет ни одной целой стены — слишком много воздуха. И горького дыма.
Как будто я сейчас вообще вся из детства.
Папа.
Его руки.
Крик.
Брызги. Не воды. Красного.
Я зажимаю уши. Качаюсь взад-вперед.
Нет. Нет. Нет. Нет.
Я не хочу это вспоминать. Не хочу это помнить. Не хочу чувствовать себя десятилетней, под лестницей. С закрытыми глазами и ушами, с дурной считалкой в голове, но почему-то от нее еще страшнее: «Жил на свете человек, скрюченные ножки…»
— И гулял он целый век, — вслух, болезненно клацающими зубами, — по скрюченной дорожке.
Я вталкиваю ладони в уши, чтобы не слышать. Но все равно слышу.
Как она кричит: «Кристина, пожалуйста, Кристина, помоги мне!»
Мама?
Нет, черт. Не мама.
Я сижу на полу, на кафеле, и впервые чувствую, что я не взрослая женщина. Я ребенок. Напуганный. Одинокий.
И мне не с кем поговорить.
Глава двадцать седьмая: Барби
Встретиться с Дэном все-таки приходится."
"Через неделю, которую я — слава богу! — провожу без Авдеева. Сначала пару дней мы даже в офисе на сталкивались, и держали связь на редких сообщения, потом он умотал в Нидерланды — кажется, разбираться с тем транспортным хабом, который очень хотел, чтобы Его Грёбаное Величество вложил в него деньги.
Я очень по нему скучаю.
Так сильно, что утром утыкаюсь лицом в подушку и от невозможности с ним целоваться начинает болеть во рту.
Как будто порезала язык, и он безобразно кровит, и ничего не в состоянии замазать эту боль — ни очередная чашка кофе, ни жутко мятная жвачка.
И меня разрывает от этого противоречия, потому что с одной стороны расстояние между нами — лучшая защита для моей души, все еще слишком оголенной после той панической атаки. Если бы он притронулся ко мне на следующий день — даже если бы просто был рядом глаза в глаза — я бы точно сдалась к чертям и во всем ему призналась.
И пусть бы распял меня или что угодно. Я даже о последствиях такого поступка не думала в тот момент — хотелось просто… без игр, без фокусов… Посмотреть, насколько Мое Грёбаное Величество все еще где-то человечен внутри.
Потом иллюзия спала. Желание срывать с себя покровы — улетучилось как дым, оставив пепелище и горечь. Но легче не стало, потому что ему на смену пришла тоска.
