Впрочем, отсутствие общения с Ленкой вполне компенсировалось общением с соседками справа и слева — Ирой из Весьегонска и Оксаной из Харькова, которая во время работы ухитрялась негромко напевать мелодичные украинские песни. Дружба на фронте — первейшее дело, без неё врага не победить.
Я подтянула к себе полу маскхалата и шлёпнула её на ребристую поверхность стиральной доски. От натуги спину привычно заломило тягучей болью, словно я выкручивала в воде не бельё, а собственный позвоночник.
К вечеру заноют руки, и я всю ночь буду стараться пристроить их поудобнее и баюкать, уговаривая потерпеть до утра. На облезшие ногти я давно не обращала внимания, с грустной насмешкой вспоминая, как в школе мы с подружкой полировали ногти кусочком старого кожаного ремня, чтобы стать красивее.
Милое, прекрасное довоенное счастье с мамой, папой, подружками, глупыми ссорами и пустыми обидами — как же ты далеко, не вернуться к тебе, не дотянуться!
— «Нiч яка мiсячна, зоряна, ясная», — затянула Оксана, и я негромко начала подпевать, чувствуя, как мотив песни вплетается в мерные движения стирки и отгоняет прочь усталость.
За время нашего отступления накопились груды белья, да ещё стирку постоянно подкидывал госпиталь, что располагался в километре от нашего отряда.
Маскхалат топорщился в корыте тяжёлыми волнами, и, чтобы намокшая ткань не сползала на дно корыта, мне приходилось налегать на доску всей грудью.
Пока я копошилась с маскхалатом, Ленка легко отбрасывала в таз одну гимнастёрку за другой.
«Всегда мне достаётся самое тяжёлое», — недовольно пробубнила я про себя и внезапно почувствовала неладное. Прижимая к груди мокрые руки, Ленка уставилась в одну точку в корыте и как-то странно покачивалась из стороны в сторону. В широко раскрытых глазах плескался ужас, и одна щека конвульсивно подёргивалась.
Чтобы понять, чего она испугалась, я склонилась над корытом и взвизгнула:
— Ой, мамочки!
Оксана оборвала песню.
В корыте, в кровавых ошмётках полевой гимнастёрки, лежала оторванная кисть руки с накрепко зажатой гранатой. Я чётко видела выдернутую чеку и почерневшие от мороза ногти. Засохшая на запястье кровь казалось грязной красной манжетой с истерзанным краем.
Должно быть, я закричала, потому что волна тревоги, прокатившаяся по палатке, разом установила напряжённую тишину.
