День стоял прозрачный и ветреный, напоённый запахами талой земли с горьковатым привкусом тополиных почек. Ветер сбивал с моей головы лёгкий платок и облеплял колени подолом юбки. На платке настояла мама, и я, как маленькая, долго отнекивалась, а потом стояла и жмурилась от счастья, когда она сама повязала его мне узлом под подбородком.
Чтобы сходить в церковь, мама отпросилась на заводе на пару часов, а я сегодня работала в ночную смену. Ночная смена давалась гораздо тяжелее, чем дневная. Часам к трём ночи я начинала чувствовать себя так, словно барахтаюсь в мутной жиже и в глаза набились осколки толчёного кирпича.
Чтобы стряхнуть усталость, я выключала рубильник и плескала на лицо пригоршней холодной воды. Мой наставник Савельич успевал подрёмывать, пока станок нарезал резьбу на автоматическом ходу. Пройдя металл, резец добирался до пустоты, и звук менялся с визга на низкое гудение, похожее на жужжание шершней в пустой бочке. Тогда Савельич открывал глаза, и его руки заученно выполняли нужную операцию.
У меня так не получалось, и с утренней смены я добиралась до дому в состоянии взболтанного яйца. Но всё же мне нравились ночные смены, потому что, перехватив утром после смены пару часиков сна, я имела в своём распоряжении целых полдня свободного времени.
По мере приближения к храму становилось многолюднее, и, когда взгляду открылось каменное кружево кокошников под луковицами куполов, мы с мамой оказались в толпе женщин. Многие из прихожанок были знакомы между собой и тепло, по-родственному здоровались друг с другом.
Худенькая девочка-подросток протягивала прохожим жестяную кружку с мелочью, серьёзно сообщая, что церковь собирает деньги на танковую колонну. Я опустила в кружку сто рублей, и девочка просияла в ответ улыбкой:
— Спаси, Господи!
Она ответила так искренне, словно была специально поставлена на моём пути, чтобы мы с мамой не свернули в сторону и прошли свой путь до конца. Подняв голову, я посмотрела на купола с крестами, закрашенные тёмной маскировочной краской.
На колокольне молчаливо поблёскивала медь колоколов."
"— В последний раз в двадцатом году звонили, — прошамкал за моей спиной старушечий голос. Я обернулась. Востроносая старушонка пристукнула клюкой о землю и сощурила глазки-бусинки. — Мабудь, после смерти царя-ирода послабление колоколам выйдет.
Мы с мамой онемели от такой бабулиной храбрости, а она, довольная сказанным, бодро пошустрила к паперти, то и дело налагая на себя крестное знамение.
