– Да все очень просто, – прикинул я, что стоит рассказать. – Комиссовался по ранению. «На войну» вышли, один боец наступил на маленькую противопехотную нажимного действия. Рвануло. Ему ступню раздробило, а мне два осколка в левое колено. И осколки-то так себе, мелочь, но попали неудачно. Сделали три операции, и еще года три с этим маялся. Потом прошло, сейчас разве что на холоде болеть начинает.
– Тут холодов не бывает, – успокоил меня Михаил.
– Это и хорошо, очень радует, – ответил я искренне, потому что зимой в Москве с моим коленом хоть на улицу не выходи.
– В общем, покрутился кое-как на гражданке, закончил образование. Но тут нашли меня люди из соответствующих служб, которые с нашим отрядом в Афгане работали, и предложили мне работу в Никарагуа. По старой дружбе вроде как предложили. Поехал туда инструктором в Армию Фронта Национального Освобождения имени товарища Аугусто Сандино.
– И как? – заинтересовался Владимирский.
– Ну, поначалу все нормально было, по-испански говорить научился более или менее, учил тамошних снайперов, даже вроде как школой командовал в Чинандеге.
Платили довольно прилично, даже гражданство оформили по согласованию с моими кураторами – левое, конечно. Иначе проблемы международного порядка могли возникнуть: американцы после потери Никарагуа никак успокоиться не могли, давили со всех сторон, поэтому нас всех гражданами сделали.
– Как там?
– Жарко, народ ленивый и веселый, а вообще мне нравилось, – честно сказал я.
– Солдаты из них получались противоречивые. С одной стороны, воевать могут и хотят, люди смелые и вообще довольно лихие. С другой стороны – дисциплину навести почти невозможно. Часовые спят, курят, бойцы в самоволки бегают, пьют в казарме. В общем, живут, как им душа подскажет. И если воевать они всегда пожалуйста, то уже работать… с этим проблемы.
– И что дальше? – вернул меня в русло повествования Михаил.
– Потом там политическая борьба началась, свободные выборы объявили.
А заодно и у нас в стране бардак пошел полнейший. Наши там свои операции сворачивать начали, а таких, как я, с тамошним паспортом помимо советского, просто забыли. Нас всего-то пяток таких был. И кураторы наши московские из структуры поувольнялись, так что оказались мы сиротами.
– Ага, морда у тебя самая сиротская, – легко, но неискренне согласился Владимирский."
"– Видишь, как бывает, – усмехнулся я.