Как бы пожара не устроить! И я положила паспорт убитой девицы в потайное отделение своей сумочки.
– А как же мы ее повезем – голую? – ненаглядный как-то странно пустил петуха."
"Я взглянула на него пристальнее и увидела, что в глазах у него стоят слезы. Этого только не хватало! Рыдать положено женщине, а плачущий мужчина смешон, не его это амплуа. Хоть и пишут в книжках, что даже самые сильные мужчины способны рыдать от переживаний и горя, я в это не верю. И плачущий мужчина вызывает у меня только отрицательные эмоции, потому что отец раза два в году напивается и плачет потом пьяными слезами о своей погубленной жизни.
– Немедленно прекрати! – проскрежетала я. – Не смей распускаться, у нас еще столько дел!
– Я не могу, – Он все-таки разревелся.
Второпях я сунула ему платок из косметички Каролины, что вызвало новый приступ. Бормоча ругательства, я бросилась на кухню и принесла ему мокрое полотенце.
Вытирать слезы, смешанные с потом, мне пришлось самой – он уже и руки не мог поднять. Ненаглядный вообще был весь как жареный пирожок с повидлом – снаружи липкий и горячий, а внутри прощупывалась какая-то вязкая субстанция, которая так и норовила растечься.
– Слушай, возьми себя в руки! – пыталась я его увещевать.
– Извини. Со мной никогда такого раньше не случалось.
– М-нда. Я тоже раньше никогда не прятала трупы.
Пока он приходил в себя, я прошлась по квартире с целью определить, не упустила ли чего.
Вещи Каролины я все собрала, моих вещей в этой квартире не было. В коридоре на гвоздике висели запасные ключи от машины ненаглядного. Сама не знаю почему, но я прихватила их, оглянувшись на дверь. Ненаглядный был в таком состоянии, что ничего не заметил.
– Ну что ж, приступим, – решительно высказалась я и откинула закрывавшую труп Каролины простыню. – Скатерть тащи!
– Ка…какую скатерть? – заплетающимся языком спросил ненаглядный, в ужасе косясь на труп своей случайной подружки.
– Какую-какую, – передразнила я его, – самую большую, какую найдешь! Надеюсь, скатерти у тетки были?
– Сейчас…
Он полез на антресоли – довольно уверенно, надо сказать, – и вытащил оттуда большую красивую скатерть в ирисах, вышитых гладью.
– Сокровище! – воскликнула я с невыразимой мукой в голосе.
