Ее рука крепко держала маленькую ладошку незнакомой чужой родной дочки, но глаза ее не отрывались от рыженькой головки. Судебным решением любви из сердца не вынешь, и Наринэ стала любить обеих девочек. Наринэ была такой от природы, и даже если Адриана рыдала в первые дни, это быстро прошло, и заботливые, терпеливые руки Наринэ Казарян залечили ее раны, чего было совершенно невозможно сказать об Ирине — той Ирине, что сама теперь рожала в квартире на проспекте Мира и не желала под страхом смерти ехать в родильный дом.
Ее можно было понять."
"Степанида Ивановна требовала от Ирины незамедлительно забыть и Наринэ — родную если не по крови, то по сердцу, принять ее, чужую женщину, и отвергнуть теперь уже недействительное имя. Ирина возненавидела ее за это. Узам крови придается слишком большое значение. Ирине было совершенно все равно, какого цвета у нее волосы и насколько она похожа на детские фотографии Степаниды Ивановны, она воспринимала в штыки их ласковые заигрывания и подарки, отказывалась забывать Наринэ, которую, единственную, считала своей настоящей матерью, а Степаниде Ивановне упорно говорила «вы».
Колючий запуганный ёжик, ее реакция обижала Степаниду. И то, что при любой возможности Ирина бежит в дом к Наринэ, что отказывается откликаться на красивое русское имя Ирина и в школе упорно продолжает подписывать тетрадки чужим теперь именем Адриана Казарян.
Уговоры не действовали, ласка отвергалась. Вскоре Степанида Ивановна с ужасом поняла, что надежды на единение и обретение друг друга тают, как снег в жару.
Ирина вдруг вздумала быть вегетарианкой, это в таком-то юном возрасте — да это же просто вредно. Скандалы переходили в другие скандалы, еще более громкие, а обиды становились настолько огромными, что заполняли весь дом. В конце концов Степанида потребовала, чтобы Ирина БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ СМЕЛА ходить в дом к этой проклятой Наринэ. Тогда Ирина сказала, что знать она своих якобы родных родителей не хочет и считает их совершенно чужими людьми.
Как ни странно, после этого отношения между всеми сторонами несколько улучшились.
Хотя стена между матерью и дочерью только укрепилась, а запрет на визиты в семью Казарян остался в силе, крики стихли. Ирина стала жить сама по себе, а родители — сами по себе. Наринэ Казарян тихо любила обеих девочек, прижимая к сердцу и ту, и другую, и этих коротких, воровски украденных минут хватило, чтобы Ирина в конце концов смирилась с тем, что случилось, и приняла хотя бы имя.
