– Слышь, Ваняша, – говорит няня, – слопай-ка ты мое пирожное! Живенько!
– Меня наказали, – напоминаю я Тасе.
– И чего? – упирает она руки в крутые бока. – Запретили есть твой эклер, а мой-то можно! Никто ничего и не узнает. Станет Николетта пирожные на блюде пересчитывать – одно и останется, твое. Скушай, ангел, выручи няню, меня от заварного крема пучит!
А вот летняя ночь в Переделкине. Над нашей дачей грохочет гром, и мне делается дико страшно, сейчас молния попадет прямехонько в деревянный дом, а тот развалится на бревна.
С громким визгом я несусь в спальню к родителям и натыкаюсь на крепко запертую дверь.
– Немедленно иди в свою кровать, – слышится из-за створки сердитый голос Николетты, – такой большой мальчик, а трус!
Громко плача, я кидаюсь в каморку, где спит Тася, влезаю к ней на лежанку. Няня садится, на ее голове топорщатся железные бигуди, она облачена в фланелевый мешок, именуемый ночной сорочкой.
– Испугался? – спрашивает Тася.
– Да, – рыдаю я, – сейчас меня молнией убьет, как Мартина! Из книжки! Там мальчика гроза настигла-а-а.
– Ой беда, – бормочет Тася, откидывая одеяло, – а ну лезь сюда.
Я ныряю под пуховую перину, слишком жаркую даже для прохладного подмосковного лета, и прижимаюсь к Тасе. Няня пахнет детским мылом и ванилином.
– Зря ты так много читаешь, – укоряет меня она, – надо по деревьям лазить, стекла бить, а не в книжку носом сидеть, больно умным быть плохо. Ладно, спи, если молния сюда влетит, я веником ее выгоню.
– Молния – это электричество, – пытаюсь я образовать Тасю и получаю легкий шлепок вкупе со словами:
– Спи, умник! Электричество в лампочке, а молния от грома.
Сил спорить с няней нет, объяснять ей, что грохот появляется после электроразряда, а не наоборот, я не могу, глаза закрываются, тело наполняется покоем, сон мягко кладет теплую руку мне на веки.
Господи, отчего сейчас в голову лезут эти воспоминания?
– Тася! – крикнул я.
Домработница тут же принеслась на зов.
– Ванечка, – захлопотала она, – иди чайку глотни, я заварила свеженький и тостики пожарила.
Ступай, милый, покушаешь и успокоишься.
– Прости, бога ради, – прошептал я, – сам не пойму, что на меня накатило!
– Ерунда, – отмахнулась Тася, – с любым человеком приключиться может. Вон Николетта цельными днями визжит, так я ее и не слышу, как к радио к ней отношусь! Дудит себе и дудит! Правда, сейчас, когда их две стало, надоедает чуток, но и то не беда. Не майся, Ваняша. Накось спинжачок, я отгладила его, будь он неладен.
