Очень уж, говорил, разнообразные секты там процветают. Болтал, что вроде как сам в Америку ездил, когда материал для диссертации собирал. Брехал, поди, но красиво.
– Про сердцеграмму ты от него узнал, так? – поторопил его Крячко.
– От него, от кого еще, – подтвердил Котиков. – Была в Штатах одна секта, небольшая по численности, но безбашенная совсем. Знак этот, сердцеграмма, у них в особом почете был. Она ведь знаете, откуда пришла? Простые каменщики основали ложу, вроде ку-клукс-клана, только из рабочих. Они, как и я, классовой справедливости добивались.
А потом сдвиг по фазе у их главного сектанта произошел, и он подбил их на преступление. Пятерых они тогда «замочили», прежде чем американские шерифы на них вышли и обезвредили. Мне эта история, видно, в сердце запала. Дальше вы знаете.
– Как фамилия этого философа?
– Кто ее знает? В моей хибаре фамилии не в ходу были, – пожал плечами Котиков. – Вот если вам описание того философа понадобится или возраст, к примеру, тогда пожалуйста. А про имя-фамилию не спрашивайте.
Все равно не скажу, потому как не знаю.
– Тогда хоть опиши его.
– Внешность у него примечательная, – прикрывая глаза, чтобы легче было вспоминать, начал Котиков. – Высоченный мужик, под два метра ростом, а худющий, что твоя жердь. И нос крючком, точно клюв у коршуна. А еще глаза. Впалые такие и чернючие, как угли. К сорока ему тогда подкатывало. Помню, потому что хвастался он, что через месяц или около того, проставляться серьезно будет. Все говорят, мол, что сорок лет не отмечают, а он не из суеверных.
На свое сорокалетие ведро бухла обещал выставить. Мужики все дразнили, откуда деньги возьмешь, а он отмахивался, мол, мать вышлет. Она на каждый день рождения кругленькую сумму ему ссужала. Так он говорил.
– Проставился? – полюбопытствовал Крячко.
– Черта лысого, – хихикнул Котиков. – За неделю до назначенной даты свинтил, и больше его никто не видел.
– Саму дату помнишь?
– Откуда? Летом это было, а когда именно, понятия не имею. Яблоки вовсю шли. У меня в саду уже нападали.
Мы еще шутили, что закусь есть, а философа с ведром пойла как корова языком слизала.
– Еще что-то про философа добавить можешь?"
"– Еврей он вроде был, – выдал Котиков. – Мужики говорили, что он обрезанный, и в субботу его делать ничего не заставишь.
– Из дружков кто твою философию поддерживал? – перевел разговор Крячко.
– Это про неравенство, что ли? Да никто. Им всем до фени было. Пойло есть, крыша над головой, а остальное пусть работяги разруливают.
