Затем, насквозь пронзая острым задумчивым взглядом, провел костяшками пальцев по ее щеке. Дрожащей рукой прикоснулся к волосам. Зажмурился. Скрипнул зубами. И наконец-то отступил. Отошел к окну и с преувеличенным интересом уставился на пейзажи ночного города, открывающиеся из него.
— Я творил вещи и похуже, — прозвучало монотонно спустя пару ударов ее взбесившегося сердца. — Не ищи в этом логики. Ее нет. Я просто плыл по течению. Беспрекословно выполнял все поручения Гарика. Самые жестокие. Самые унизительные. Самые бредовые.
Но теперь все изменилось. Впервые за многие годы появился реальный шанс воздать всем по заслугам. И мы не имеем права прое… профукать его. На сей раз нужно идти до конца. Нужно использовать все, что у нас есть. В том числе и компромат, который твой отец в свое время нарыл на Пескаря. Мы обязаны найти его! Хотя бы по той простой причине, что Прокурор не сможет этого сделать – у него нет зацепок. Да и не хватит им ни сил, ни времени. Другим заняты. А доверять мне или нет – решай сама.
Прислушайся к своей интуиции. Едва ли она врет.
Нехотя соглашаясь, Лиза медленно кивнула. В первую очередь самой себе. Ибо в данный момент собеседник напрочь игнорировал ее существование.
Он будто бы с головой погрузился в собственные мысли. Замкнулся и отгородился от нее. В точности повторив его недавний маршрут, Лиза тоже подошла к окну. Выглянув наружу, обреченно выдохнула:"
"— Можно мне… еще разок взглянуть на ожерелье? Колье? Или как там его правильно называют?
Ничего не ответив, Макар извлек из заднего кармана брюк украшение ее матери.
Массивное. Увесистое. Сплошь усеянное крупными камнями.
Вибрируя от напряжения, девушка буквально заставила себя прикоснуться к нему. Чего ожидала в первые секунды (ожога или удара током), сама не понимала. Однако, когда ни того ни другого не произошло, Лиза приняла ювелирное изделие у мужчины и стала пристально его разглядывать, шепча:
— Оно очень дорогое, да? Говорят, отец почти весь общак в него вложил?
— Угу.
— Зачем это понадобилось?
— Без понятия.
Как по мне, зря он это сделал.
— Почему?
— Общак для нас – вещь святая. Неприкосновенная. А смотрящий – хранитель этого самого общака. Черчилль ни при каких обстоятельствах не должен был запускать в него руку и тратить на личные нужды. Это против правил. Ты даже не представляешь, в какую ярость впали мужики, когда он на последней сходке объявил во всеуслышанье, что денег не осталось! Возможно, то была какая-то проверка. Но прошли ее далеко не все.
