— Она была…
— Моим воздухом! — прогромыхал Зарутский так громко, что захотелось немедленно прикрыть уши. Да только Лиза не могла и пальцем пошевелить.
Понурив голову, Решетников виновато протянул:
— Мне жаль. Я снова оступился. Бать, прости меня!
Мужчина грустно улыбнулся, пристально вглядываясь в лицо человека, которого вырастил. Которого воспитал. Его глаза неестественно блестели. Будто слезились от зверской, неописуемой боли. Наконец, раскрыв объятия, Макар притянул Толю к себе. Крепко сжал. Ободряюще похлопал по плечу.
— Я прощаю тебя, сын! — прозвучало хрипло. — Прощаю!
А потом раздался страшный хруст, и Решетников безжизненным бревном рухнул на пол. Зарутский молниеносным движением свернул ему шею.
Но Лиза не смогла даже закричать. Она провалилась в спасительную пустоту.
Глава 55
В то же время…
— Ну, как ты? Полегчало немного?
Несмотря на летний зной, Вика обхватила себя руками и зябко поежилась.
Не было нужды оборачиваться. Она и так прекрасно знала, кому принадлежит голос, раздавшийся у нее за спиной.
Кирилл. Приемный сын Прокурора. Все разъехались в срочном порядке несколько часов назад.
Из мужчин в доме остался только он да четверо вооруженных охранников.
Но последние на территорию двора не совались. Патрулировали периметр.
Ирина Павловна тоже осталась. Она не отходила от Валентины Степановны – бабушка Лизы балансировала на грани сердечного приступа из-за всего… случившегося. А Вика… ее по-прежнему трясло. По-прежнему лихорадило. По-прежнему в груди жгло, и точно кислотой все ее внутренности разъедало.
Животный ужас все сильнее стискивал в своих стальных объятиях.
И недавняя инъекция сильнодействующего транквилизатора, приправленного несколькими таблетками успокоительного… почти не действовала. Видимо, слишком много адреналина плескалось в ее крови.
Соколовская разве что рыдать перестала. И на том спасибо!"
"Дабы ответить на вопрос мужчины, Вика прислушалась к своим внутренним ощущениям. Сердце болезненно сжималось в ее груди, отсчитывая запредельный бешенный ритм.
Руки и ноги ослабели, сделавшись ватными. Голова гудела. Голос сел от продолжительной истерики. Горло саднило столь сильно и нещадно, словно она в порыве отчаяния горстями жрала битое стекло. Ее глаза раскраснелись и болели. Веки припухли. Однако, увлажнив искусанные до крови губы и втянув побольше воздуха в грудь, Вика еле слышно отозвалась, красноречиво кивнув на след от укола на плече:
— Не кричу же больше. Значит, действует.
