Ровно до того момента, пока Кротов не произносит:
— Тебе надо в душ, — серьезно?
— Я не грязная, — цежу сквозь зубы.
— Снежана, — предостерегающе произносит он. И в этот момент я испытываю, что-то сродни удовлетворения, видя на его лице злость. — Иди в душ. Считаю до трех или я отведу тебя туда сам.
— Я не грязная. Не грязная! — топаю со всей силы ногой. Так сильно, что боль разлетается по всей ноге, словно в нее воткнули тысячи иголок. — Не грязная! — вновь кричу я. Еще чуть-чуть и слезы в очередной раз зальют мое намалеванное некогда лицо.
— Не грязная, — на автомате повторяю я, смотря на то, как Даня берет меня под руку и ведет за собой в ванную.
— Я не знаю, что ты там нахуевертила в своей голове. Но на тебе реально грязь. Лесная. Ты свои руки видела? — поднимает их, демонстрируя мне ладони с реально засохшей грязью. Легонько подталкивает меня к зеркалу.
Платье грязное. И судя по тому, что оно больше не облегает мою грудь, сзади молния застегнута не до конца. Ну да, Игорь же пытался его снять.
На лице, помимо размазавшейся туши, тоже есть следы грязи. Но это ерунда. А вот засохшая кровь — нет. Взгляд цепляется за нижнюю губу. Точно. Он же меня ударил и разбил губу. Почему-то я совсем не чувствую боли. А вот облегчение — да. Даня подавал мне салфетки не от брезгливости.
— Я не ненавижу тебя, — зачем-то произношу я. — Забудь вообще о том, что я сейчас говорила. Просто… просто надо кого-то обвинить, чтобы самой стало легче. Мерзкая человеческая натура.
И вновь молчание. И только звук расстегиваемой на платье молнии нарушает эту раздражающую тишину. Поднимаю руки вверх, как только Даня принимается стягивать его с меня. Он наклоняется на корточки и начинает снимать с меня чулки, внешний вид которых далек от первоначального. Почему-то от этого становится жуть как обидно. Столько стараний и что из этого вышло?
— Они предназначались для тебя.
— Ну вот я их и снимаю, — произносит тихо, едва заметно улыбнувшись.
— Худое несуразное дите в шапке с помпоном, пришедшее ко мне в здание на рынок, это, я так понимаю, была ты.
— Да. Груди и такой задницы у меня тогда не было. Наверное, поэтому не запомнилась.
— Ну почему же? Запомнилась, пусть и не внешностью. Пятнадцатилетние дети никогда не приходили ко мне устраиваться на работу, — выпрямляется во весь рост, возвышаясь надо мной. — Я не привык вмешиваться в чужие жизни, тем более, если меня об этом не просят.
