Кажется, мы впервые говорим на отдаленные темы без издевок. И Кротов реально сосредоточен над колдованием настойки. Тщательно размешивает сахар и заливает корки вместе с дольками мандаринок водкой.
— Две недели ждем, потом пьем. Ну что, принимаемся за манду.
Лепить пельмени в час ночи? Как оказалось, могу, умею, практикую. Правда, умею не очень хорошо. Кротов реально бесится от того, что у меня не получается раскатывать тесто так тонко, как у него. Но это полбеды. Что у меня реально не получается, так это лепить причудливые формы этих дурацких манду.
Этот же как будто всю жизнь их лепет. Теперь уже я бешусь от того, что чувствую себя рукожопой.
— Кто вас научил лепить эту хрень так мастерски? — Кротов никак не реагирует на мой вопрос, а мне вот хочется поговорить. — Жена? — ну наконец-то обращает на меня внимание.
— Кулинарные способности моей жены начинались и заканчивались на макаронах с сосисками.
— Значит, мама?
— Когда моя мать меня покинула, я был слишком мал, чтобы лепить с ней пельмени.
Да и готовила она хреново. Примерно, как и моя благоверная.
— Извините.
— За что?
— За то, что напомнила вам о вашей умершей маме.
— Я не говорил, что она умерла. Жива. Наверное. По крайней мере, когда уходила, точно была жива и здорова. А если сейчас померла, так мне плевать на нее, так что тут без сожалений, — вот тебе и раз. — Клади больше начинки, я не хочу одно тесто.
— Ага, — тут же зачерпываю ложкой добротную порцию фарша.
Блин, любопытство меня сгубит. — Она вас бросила? И кто вас воспитывал? Папа?
На мои вопросы Кротов лишь усмехается. И его былая веселость моментально улетучивается. Сейчас он в своем привычном знакомом мне состоянии.
— Женское любопытство не знает границ.
— Можно подумать, мужское чем-то отличается от женского.
— Твоя правда, — нехотя признается Кротов, продемонстрировав очередной пельмешек филигранной работы. Да как у него так получается? — Мой биологический отец умер, когда мне был год.
У матери не было денег, поэтому ей пришлось заниматься репетиторством. Так к нам стал захаживать в дом восемнадцатилетний студент по имени Саша, который, как оказалось, втрескался в мою мать по уши с первого дня. Пылинки с нее сдувал, колготки на меня надевал.
— Колготки?
— Ага. Ну такие стремные коричневые, вечно свисающие. В детский сад меня в них водил. Кашу мерзотную варил. А потом мы начали с ним лепить пельмени.
