Мне как никогда раньше нужно срочно взрослеть и вставать на ноги. Учиться жить самостоятельно и нести ответственность не только за свою жизнь, но и за жизнь несовершеннолетней дочери-первоклашки.
Тим в конце концов смотрит на часы и уезжает, так как к утру ему надо быть в казарме, а я сажусь в кресло и смотрю на витражные окна, ведущие на задний двор.
Когда мы покупали этот двухэтажный дом, старшие близнецы были еще школьниками, а Света только родилась.
Я мечтала, что здесь мы с Антоном встретим старость и будем принимать многочисленных внуков от трех наших детей.
А в итоге я осталась в этом огромном пустом доме одна с младшей дочерью, которая больше не носится счастливо по лестнице, не пытается проникнуть в кабинет отца, свой личный запретный плод, не резвится у бассейна, хотя всегда любила плавать и мечтала стать профессиональной пловчихой и однажды взять золото Олимпиады. Всего этого теперь нет.
Вместо больших надежд в душе пустота, вместо дружной семьи – раскол."
"Из-за тревог и переживаний я не могу уснуть, а ближе к полуночи слышу странный шум, словно кто-то пытается открыть дверь с той стороны.
Настороженно оглядываюсь и беру в руки статуэтку – первое, что попадается под руку.
Не успеваю дойти до двери, как та распахивается, и передо мной предстает Адель.
– Ты промокла до нитки, – неловко произношу я.
За окном льет дождь, и волосы дочери висят паклями, отчего она напоминает ощипанную курицу. Она очень красивая девочка, но Тим всегда подшучивал над ней после душа – мокрые волосы облепляли голову и не скрывали лопоухости, что было ее единственным комплексом, как бы я ни приструняла сына и ни пыталась убедить ее, что торчащие ушки – ее фишка.
– Можно войти? – неуверенно спрашивает Адель.
Ее глаза покраснели, а веки опухли, словно она недавно плакала навзрыд, и мое материнское сердце дает слабину. Я отступаю, позволяя ей войти, и с тоской смотрю на нее, когда она наклоняется, чтобы снять туфли. Более нелепого наряда для такой пасмурной и дождливой погоды не найти.
Короткое платье кричаще алого цвета, еле прикрывающее бедра, туфли на шпильке и маленькая сумочка, в которой не поместился бы даже мой телефон, не то что что-то посущественнее.
Несмотря на то, что Адель – моя дочь, которую я люблю безусловной материнской любовью, не нахожу сейчас в себе сил простить ее жестокость. Но обогреть и выслушать всегда готова.
– Что-то случилось? На тебя напали?
В голову вдруг запоздало лезут нехорошие мысли, от которых больно в сердце.
