Здесь мать и сын, «младый князь», любят друг друга, но, когда Ольга возвращается домой после путешествия и встречается с сыном, их разговор настолько повторяет летописные легенды об этом визите, что даже смешно. «Я имела беседу с императором наедине в покоях императрицы. Потом был обед в храмине Юстиниановой. Играла музыка, певцы пели славильные гимны, плясуны ублажали глаз…» Это разговор матери и сына после долгой разлуки? Нет, это пересказ «О церемониях» Константина Багрянородного и воспоминаний Лиутпранда Кремонского о его посещении константинопольского дворцового приема, которые приводят во всех трудах, описывающих встречу Ольги с императором.
Также и все ее мысли представляют собой пересказ летописи, ибо рожден этот бумажный образ, как и десятки его двойников, только страницами хрестоматий. Ни единой капли крови живого человека не смогла автор влить в чернильные жилы бумажных человечков. Также не были персонифицированы и те русы-разбойники из первой части: даже их предводитель сам собственного имени не знал.
Итак, мы видим, что трактовка Андреем Сербой и Мариной Лазаревой одного и того же события сделана диаметрально противоположным образом. А. Серба целиком находится на стороне русов и старается, по возможности, обелить их, затушевать сам факт грабительской цели похода. Он оправдывается необходимостью карать разбойников, которые грабят русских купцов, потом – политическими амбициями Игоря (персонажа отрицательного), а действие сосредоточено на приключениях, но никаких грабежей мирных жителей в нем нет.
А главное, автор все время выставляет Хазарию воплощением мирового зла, а значит, русы как ее враги неизбежно воспринимаются как хорошие люди. У Лазаревой же русы – безымянная масса злодеев, густо замазанная черной краской, в противовес мирным хазарам и персам, жертвам, которые ничего не могут противопоставить своей злой судьбе. Хазария у Лазаревой – как чахоточная дева у Пушкина: «на смерть осуждена, бедняжка клонится без ропота, без гнева, улыбка на устах увянувших видна…» Русы выступают метлой судьбы, что смела древнюю державу с лица земли, но «своими» автор их не считает.
Вообще заметно, что автора привлекал восточный пласт культур, а русы ей непонятны и нужны только потому, что без них в истории падения Хазарии не обойтись. Туманность представлений сказывается даже в терминологии: одни и те же люди (приближенные Святослава) называются у Лазаревой и русы, и росы, и росичи, и русичи, и русские, и росские.
