Удара он не ощутил, впрочем как и боли, однако Дара остановилась и подала ему бумажную салфетку:
– Вытри кровь.
– Где кровь? – спросил он.
– Да ты лоб себе расшиб.
Сколот вытер и узрел на салфетке широкий кровяной мазок.
– Странно…
– Не ходи здесь в одиночку, особенно по ночам, – предупредила она.
– А днем можно? – Капля крови скатилась на кончик носа.
– Днем можно…"
"Они поднимались еще несколько минут, и теперь Сколот запинался почти на каждом шагу, хватаясь за деревья онемевшими руками. Зазноба же словно летела над всем лесным мусором, поскольку в темноте было незаметно, как она перебирает своими крохотными ножками.
Здесь уже попадались березы. По крайней мере, боковым зрением он видел белеющие в сумерках стволы и даже вроде бы первые листочки на ветвях. Потом сквозь деревья просветился розоватый закат и стало светлее.
– Теперь будешь жить в скиту. – Дара указала на красноватый от вечерней зари домик. – В полном одиночестве, без благ цивилизации. Даже без гитары.
Сколот все еще стоял и озирался: избушке не хватало только курьих ножек, на крыше росли густой мох и мелкие деревца, со всех сторон вплотную примыкал лес, образуя только перед каменным крылечком небольшую полянку с черными, трухлявыми пнями.
– Ну, что встал? – поторопила Зазноба. – Иди, отшельник, принимай хоромы.
Он толкнул дверь непослушной рукой и ступил через порог. В бревенчатой келье было мрачно и сыро, свет едва попадал в узкое оконце на восток, а сквозь дверной проем слабым ручейком вливался багровый закат, отчего тесное пространство и вовсе показалось зловещим.
Приглядевшись, Сколот различил у одной стены голый топчан, у другой, напротив, – развалившийся камелек, некогда сложенный из голышей. Вытяжной трубы не было, жилище топилось по-черному, дым выходил в закопченную отдушину под махровым от сажи потолком.
И повсюду пахло горьковатым тленом…
Он вышел на улицу и отдышался.
– Зато здесь можно целыми днями петь песни и кричать – никто не услышит, – злорадно, как показалось, произнесла Дара. – Через неделю лишишься ума без моей помощи.
Впрочем, нет – наверное, протянешь дольше… Н у, и ка́к следует ответить, лишенец?
– Повинуюсь року.
Она присела на пень и пошевелила ступнями, должно быть уставшими в тесной, глухой обуви.
– Ты мне лжешь! – сказала резко, с неожиданным отчаянием. – Ты не повинуешься! Не знаю, что с тобой делать…
– Но ведь ты уже исполнила урок? Определила место. Здесь как на даче – лес, свежий воздух… Да, сделай еще одну попытку, лиши памяти.
