– Поезжай учиться в Бауманку.
– Не поеду! И топлива китайцам не отдам. Пусть лучше не достанется никому!
Вершитель судеб спорить более не стал, и наступила долгая, мрачная пауза, от которой зазвенело в ушах. Наверное, еще можно было что-то поправить в ту минуту, одуматься, уступить мудрости, повиниться за горячность, однако Сколот взирал на Стратига как на предателя и молчал.
– Когда-то я наказал твоего отца, – наконец-то проговорил вершитель судеб. – И отправил его странником… А тебе даже посоха не дам.
Верни пояс и ступай.
– Куда? – еще не догадываясь, что происходит, спросил Сколот.
– На все четыре стороны.
Он нащупал пряжку тяжелого, с коваными бляшками пояса, к которому уже привык и не замечал, расстегнул его и сразу же ощутил свободу. Этими поясами сколоты, как монахи, перетягивали земные желания и искушения, дабы всецело предаться единственной страсти – науке.
В это время на пороге появилась Дара-ключница.
– У меня к тебе просьба, Валга, – вдруг с почтением заговорил Стратиг. – Вот этого отрока я лишаю пути. На все оставшиеся времена. Сделай так, чтобы он забыл все дороги. Замкни его в круг.
Старуха вскинула на Сколота неожиданно пронзительные, синие и молодые глаза – он выдержал взгляд.
– Я завяжу ему глаза.
– И еще сшей смирительную рубашку.
– Слепая я, нитку в иголку вдеть не могу, – проворчала Дара. – А ты – сшей… Сшить-то сошью, да налезет ли?
– Ты уж постарайся, Валга, – попросил Стратиг.
– И чтоб никто снять не мог, пока сама не износится.
Дара осмотрела Сколота, словно мерку сняла, после чего проговорила тоном портного:"
"– На сорок лет хватит, не истреплет… Однако снять придется, государь, если раньше умирать соберусь.
– Не собирайся, не отпущу, – сказал вершитель судеб и приподнял вещмешок с топливом. – А с этим… сам распоряжусь. Не забудь оставить активизатор.
Сколот снял с шеи бронзовую фигурку глазастой совы и, протянув ее вершителю судеб, спросил со скрытым сарказмом:
– Научить пользоваться?
Стратиг не удостоил его ответом.
Последнее, что запомнилось, – сутулая, с обвисшими плечами, спина вершителя судеб, прикрытая овчинным полушубком. В тот миг ворохнулась мысль, что он, Сколот, своей горделивой, пылкой обидой наносит вред прежде всего себе и сам изменяет свою судьбу.
