Он оглядывается на сад в поисках хоть каких-то признаков наличия в доме десятилетнего ребенка, а потом, не сомневаюсь, у него в голове проносятся прежние рассказы Пенни и Иэна про Энтони.
Это их собака.
– О боже, – бормочет он. – Боже мой. У них долбаная собака.
– Да как ты мог этого не знать? – шиплю я. От злости у меня сводит плечи, и я стискиваю зубы.
– Ты же слышала, как они о нем говорят, Соф! – шипит он в ответ, жестикулируя так неистово, что пунш расплескивается на пол. – У него есть любимый фильм! Они покупают ему одежду! Галстучки! Башмачки!
– И он любит гулять, Гарри.
Гулять! Потому что он – собака.
– Но…
– Как ты не догадался, что они говорят о собаке? Ты же их сто лет знаешь!
– Ну да, просто они, понимаешь… друзья по работе. Мы же с тобой это обсуждали. Я не знаю. Они всегда рассказывают, как ходят с ним гулять, как он играет с друзьями… И потом, ну кто называет собаку Энтони? Это человеческое имя. А собачьи клички… Фентон! Скаут, Булочка, Сэндвич… или там, не знаю, Бутербродик…
– Кто называет собаку «Бутербродик»?!
Я возмущаюсь чуть громче, чем рассчитывала.
К нам поворачиваются несколько голов. Люди в открытую на нас таращатся, наблюдая, как мы препираемся. Не сомневаюсь, им кажется, что у нас куда более серьезная ссора, чем на самом деле. Я краснею, и только половина из любопытствующих отводят взгляд, когда понимают, что я заметила их интерес.
Гарри нет до них дела, он стоит к ним спиной. Он проводит рукой по волосам и делает глоток пунша: по его виду ясно, что лучше бы в бокале было что-нибудь более крепкое.
"
"– Кто называет собаку Энтони? – повторяет он, на этот раз тише.
Я смотрю на него с полуоткрытым ртом. Мои руки безвольно висят вдоль тела. Я убита, мне ясно, что этот день – полный провал и назад ничего не отмотать. Я массирую лоб, закрываю глаза – и, вдруг вспомнив, закусываю губу и снова поднимаю взгляд.
– Гарри… – медленно говорю я. – Мы подарили их собаке караоке.
Он таращится на меня – так же растерянно и беспомощно, как и я на него, – а потом рот у него превращается в тонкую линию.
На секунду мне кажется, что он злится (на себя, скорее всего, потому что за собой я никакой вины не вижу), но тут бровь у него взлетает, уголки губ подрагивают, а затем из него рвется хохот.
Я истерически хихикаю и прижимаю ладонь к губам, чтобы сдержаться, но уже слишком поздно: Гарри смеется во весь голос, улыбается во весь рот, и глаза у него серебристо искрятся. Это так заразительно, что я тоже продолжаю хихикать.
