У неё засосало под ложечкой. Она должна сейчас же поправить лямку, разорвать порочный круг его жадного взгляда.
Но почему-то медлила.
Была не в состоянии поднять руку и прикрыть грудь. Наоборот, её дыхание стало тяжелым.
Как и у Демида. Он сидел в опасной близости от неё, она ощущала терпкий запах его тела, смешанным с алкоголем и дорогим парфюмом, с нотками геля для душа. Она видела, как трепещут его ресницы, как раздуваются ноздри. Как ходят желваки на скулах. Она заметила, как напряглись мышцы на плечах и спине.
Ниже взгляд не опустила – знала, что увидит там, где прикрыто хлопком трусов.
Она уже собралась, уже почти заставила себя поднять руку и вернуть чертову лямку на место, когда услышала сдавленный стон Демида. Так стонут, когда не в силах совладать с искушением. Когда проигрывают в борьбе с собой.
Мгновение, и Кира оказалась опрокинута на спину, а лицо Демида – в нескольких сантиметрах от неё. Теперь его глаза-тайфуны были ещё ближе, они притягивали, заманивали, поглощали.
Гипнотизировали. Кира, не моргая, смотрела в них. Демид удерживал своё тело на локтях, обжигая дыханием.
– Оттолкни меня, – выпалил яростно, сквозь сжатые губы.
А у неё язык прилип к нёбу. На Киру нашло странное оцепенение. То, от чего она бежала, гнала даже в мыслях, случилось.
Она на кровати, над ней навис Сакронский.
Если бы он снова хамил, подтрунивал над ней, подавлял, она бы очнулась от наваждения, пришла в себя и да, оттолкнула бы его.
Сейчас – не могла.
Она, словно в тумане, не осознавая до конца, что делает, подняла руки и дотронулась до бронзовых литых мышц на его предплечье.
Горячие, обжигающие.
– Нет, – выдохнула и чуть приподняла корпус, чтобы иметь возможность лизнуть чуть солоноватую кожу на ключицах Демида.
Тот снова приглушенно застонал и рыкнул.
– Это твоё последнее «нет», Аристократочка.
Спорить она не собиралась. Напротив, закрыла глаза и откинулась назад.
Теплые мужские губы тотчас захватили в сладостный плен розовую горошину соска и жадно втянули.
С губ Киры сорвался стон, по позвоночнику словно прошёлся разряд тока, заставив каждую клеточку её тела проснуться после долгого сна. Она выгнулась дугой, подставляя себя дальнейшим ласкам.
В голове не осталось ни одной мысли, кроме поразительной правильности происходящего. Грани миров и сознания сдвинулись, и не было ничего естественнее, чем губы и руки Сакронского на её теле. Жар его поцелуев опалял, пробуждая в ней оглушительную истому.
